Книга Жвачка 2, страница 50 – Э. Мадес

Спотыкаюсь на ровном месте, едва не выплеснув кофе на лоферы. Воздух вышибает из лёгких — резко, скрутив что-то в районе солнечного сплетения.

Я этого не знала. Господи… дедушка.

Слёзы проступают мгновенно. Лихорадочно роюсь непослушными пальцами в сумке, путаюсь в подкладке, цепляюсь за ключи. К чёрту макияж. Пытаюсь вдохнуть застрявший кислород. Боль вполне себе физическая — левую сторону груди тянет, по ощущениям туда вогнали спицу и медленно проворачивают.

Какого чёрта. Почему мне никто не сказал об этом?

— Блин… ну кошечка, не плачь. Я же не рыдал, пока ты мне свою исповедь вываливала. Хотя очень хотелось. Давай теперь дуэтом реветь, а? — Лёшка смеётся, пытается меня растормошить, легонько щекочет под рёбрами.

Заверяю его, что истерика кончилась и я готова слушать дальше. Каждое его слово жадно проглатываю, пропускаю через себя, словно через фильтр. Готова захлебнуться этой правдой, лишь бы он не замолчал.

Ноги гудят, мы намотали по парку добрый десяток километров. От четвёртой за день порции кофе отказываюсь: боюсь, моё уставшее болеть сердце просто не выдержит такого давления, оно и так вторые сутки ноет где-то на периферии сознания.

Лёшка рассказывает, что после моего исчезновения мир вокруг них сошёл с ума. На упоминание моего имени наложили вето. Как бы гладко у них с Настей всё ни было, в ту ночь Матвей сорвался с цепи. Профукал контракт, начал заливать за воротник. Выпал из режима больше чем на полгода. В чувство его привёл только второй сердечный приступ дедушки.

Слушаю, не перебивая. Всё кажется критически важным и нестерпимо болезненным.

— Они тогда сцепились по-чёрному, — Лёшка хмурится, глядя под ноги. — Мотя прилетел под градусом, старик орал так, что уши закладывало, швырялся инвентарём… Кричал, что Матвей может катиться… ну ты поняла. А этот возьми и ляпни, что сыт по горло и в гробу видал Константиныча вместе с его залом. Дед и осёл. Мы не рыпались… все думали — театральный жест. Выглядело комично. Оказалось — ни черта не приколы. Матвей его тогда сам в реанимацию вёз, на руках заносил. Еле откачали. Дед пролежал в отделении пару недель, а когда вернулся — Матвей наконец взялся за голову.

— Почему ты мне ничего не сказала? — мой голос звучит надтреснуто. — Я думала, мы друзья, Лёш.

Он чешет затылок, заминаясь. Смотрю на него и отчётливо вижу: он не просто делится новостями. Он отсеивает, вырезает куски, которые мне, по его мнению, знать не положено.

— Не уверен, что и сейчас поступаю правильно, — тянет он, избегая моего взгляда. — Приказ был. Все молчали. Но не идиоты же… понимали всё. Наверное, хорошо, что ты тогда дёрнула из города. Неизвестно, чем бы ваша амурная история кончилась.

«Хорошо, что дёрнулась».

Меня передёргивает от смысловой нагрузки этих слов. Словно мой побег был не трусостью, а спасением для всех них.

— Ты когда в зал заезжала… Там такой хипеж поднялся. Константиныч с ним ночевать остался, триггернуло парня неслабо. Мотя потом часто там зависал, как бездомный, типа тихую гавань нашёл. В душу лично я к нему не лез, мы не настолько братки, но вроде после тебя он ни с кем… Ну, серьёзно чтобы. Что там с Настей — хз. Думаю, ты преувеличиваешь.

— Нет, Лёш! — обрываю резче, чем нужно. Звук собственного голоса режет слух. Я видела своими глазами: он её чуть не сожрал на той парковке.