Книга Жвачка 2, страница 38 – Э. Мадес

Вдруг лопатки вспыхивают. Словно за спиной плеснули бензином и чиркнули спичкой.

Опаляются мгновенно.

Болезненный, ледяной укол прозрения.

Этот драйв, этот лихорадочный пульс и сценический азарт вызваны вовсе не мужчиной напротив.

Осторожно веду головой, пытаясь вычислить источник пожара.

Ищу подтверждение догадки.

Но сзади — пусто.

Милая пожилая пара за соседним столиком. Сверкающий бар в углу. Официанты, лавирующие между рядами.

Возвращаюсь к Шону, заставляя себя вслушиваться в планы на медовый месяц.

Тщетно.

Концентрация рассыпается в пыль, когда по лопаткам снова проводят раскалённой кочергой. Игнорировать это невозможно, но я больше не позволяю себе проявлять неуважение к жениху, озираясь.

— Ингрид? Что она здесь… — Шон осекается, и мне больше не нужны причины.

Бах… бах… бабах…

Ведомая нестерпимым, почти мазохистским желанием, я всё-таки оборачиваюсь.

У бара, небрежно прислонившись к стойке, стоит Ингрид. Высокая, слепяще-светлая, в платье, которое кажется второй кожей. Её смех легко вскрывает фоновую музыку — театрально, напоказ. И я слишком хорошо знаю, для кого разыгран этот спектакль.

Я вижу только его силуэт.

Тяжёлый разворот плеч.

Угольно-чёрный пиджак.

Он медленно, с ленцой поворачивает голову.

Бах… бабах…

Все живое замирает.

Я знала, что этот карий взгляд пригвоздит меня к стулу, знала, что ожог будет глубоким, но слабачка внутри всё равно поддалась.

Четыре года убеждений себя, что та часть моей жизни ампутирована.

Четыре года вытравливания из крови этой болезни.

И что?

Между мной и Шоном — чистота и свет.

Это влюбленность другого порядка: в ней нет той выжигающей страсти, какая была с Матвеем. Там не оставалось места нежности — только черная ревность и одержимость. Говорят, первая любовь самая яркая и болезненная, и лишь единицам удается ее сохранить. Мы с Аристовым в эту статистику не вписались.

Рассматривать Матвея получается только украдкой, когда взгляд направлен в сторону. Так безопаснее. Намного безопаснее, чем находиться под прицелом явного внимания или чувствовать его внутри себя.

Каждое изменение в нем фиксируется через призму прошлого, недавнего помутнения рассудка и убийственного осознания: его ДНК носит моя дочь.

Хорошо, что он не знает. И дай бог, не узнает никогда. Мармеладке не нужен такой отец.

Но вот он здесь.

В двадцати шагах.

Моё чёрное прошлое.

Почти не изменился, гад. Лицо стало суровее, взгляд — ещё невыносимее. Всё тот же Аристов, способный одним своим присутствием превратить мой «идеальный» вечер в ничто.

Дыхание даёт сбой. Пальцы мгновенно леденеют, а в ушах начинает нарастать тяжелый, монотонный гул, в котором тонут и звон посуды, инди-рок, и чужой смех. Ресторан превращается в немое кино.

Полная глухота.

— Мира?

Реальность прорывается коротким импульсом — голосом Шона.

— Всё в порядке? Ты побледнела.

Моргаю, пытаясь собрать в кучу расшатанные нервы. Ложь даётся с трудом, слова царапают горло.

— Да. Просто… неожидала увидеть здесь Ингрид. Да ещё в компании Аристова.

Знакомая фамилия срабатывает как спусковой крючок. Шон тут же поворачивается к бару, чтобы рассмотреть их, мой взгляд тоже тянется следом — послушный, как на поводке.

Матвей смотрит на меня в упор. Тяжело. Не мигая. Так, словно Шона вовсе не существует.