Книга Жвачка 2, страница 121 – Э. Мадес

Сытый и пьяный от своего внезапного счастья, я и провалился в темноту.

Сейчас в комнате тихо.

Только ровное дыхание дочери и запах её сна.

Сажусь, игнорируя протестующий стон рёбер.

Миры в комнате нет.

Каждый шаг — как детонация.

Боль прошивает суставы, выкручивает кости калёными щипцами.

Принимаю пытку, заставляю кусок избитого мяса двигаться.

Едва дыша, поправляю одеяло на разбойнице и вываливаюсь из спальни.

На первом этаже мерцает тусклый свет.

Голоса.

Смесь русского и английского, рваные интонации, накаляющие воздух.

— Прекрати, пожалуйста. Вы собирались отдыхать, ты что от меня хочешь?

Я сползаю по ступеням.

На полпути тело окончательно превращается в чугун, приходится сесть прямо на лестницу.

Дыхание свистит.

В двадцати метрах, у панорамного окна, застыла Мира.

Одна рука перехватывает рёбра под грудью, в ладони зажат бокал с вином.

Вторая — та самая, в фиксаторе, — прижимает к уху телефон.

— Мне тоже неприятно приходить и заставать Нельсон в твоём кабинете... — Пауза. Глоток. Спускающаяся по спине волна напряжения. — Да какая разница! Матвей тоже просто мой друг... и он отец Эмми. Шон, перестань. Они спят. Ему сильно досталось.

Слышать это «просто мой друг» оказывается весьма неприятно и даже болезненно.

Но то, как она защищает меня перед «Костюмом», вливает в меня новую порцию надежды.

— Блин, Шон! Нет, это ты послушай! То, что Ингрид старалась, — молодец, но она совсем девчонка. Она эту вечеринку для себя устроила, а не для него... Да при чём тут неуважение к Дейву? Я тебя не узнаю. Матвей всё это не любит. Он воду до рта донести не в состоянии! Ваша Нельсон — тупорылая дура, сама виновата. Номер в «Плазе» для чего? Он, по-вашему, терминатор? Где ваша человечность...

Я криво усмехаюсь в темноту.

Моя Бубу.

Моя маленькая воительница.

Готова загрызть за меня любого, даже женишка.

— Нет, приезжать не нужно. Я сказала — нет. Хорошо, завтра утром на нашем месте? Шон! Ну хватит. И тебе...

Рука соскальзывает вдоль тела, телефон исчезает в кармане широких брюк, а стекло перед её лицом мутнеет.

Медленно поднимаюсь, переставляя непослушные ноги, сокращаю дистанцию, разглядывая узоры, которые она рисует на запотевшем стекле.

Тело — чужое, непослушное. Иду будто по колено в густом бетоне.

Когда до неё остаётся меньше трёх шагов, она подбирается всем телом, превращаясь в натянутую струну.

Замираю, не решаясь коснуться.

Боюсь разрушить обоих этим резонансом.

— Спасибо, — голос звучит рвано и некрасиво, он похож на смявшуюся фольгу.

— За что ты меня благодаришь, Аристов? — в её тоне, собственно, тоже ни единой живой ноты, полная пустота.

Встаю вплотную, вдыхая запах детства и теплого лета. Рубашка на одной пуговице — жалкая преграда, сквозь которую я жадно впитываю её тепло.

Нас обоих колотит.

Болезненная судорога скручивает низ живота, стоит коснуться кончиком носа её затылка.

— За то, что не считаешь меня «терминатором». — Пауза, вдох. — За заботу. — Пауза, вдох. — За то, что Эмми меня любит.

Пауза.

Синхронно вздыхаем. Движение её пышных волос усиливает ягодный аромат — он заполняет лёгкие, лишая возможности мыслить трезво.

— Подслушивать нехорошо, — иронично фыркает она. — Не стоит благодарности, моя реакция — человеческий фактор. — Безразлично ведет плечом, к которому я тут же прижимаюсь губами. — А Эмми… я-то тут при чём? Не понимаю тебя.