Книга Жвачка 2, страница 11 – Э. Мадес

— Ох, мармеладка… кажется, сегодня я встречусь с одним очень важным для меня человеком.

Без слов разворачиваю экран к растерянным, нависающим надо мной мужчинам, указывая на строчку в перечне, где среди кучи чужих фамилий ярко горит моя собственная:

Мечников Иван Константинович — главный тренер Уварова Алексея Сергеевича.

Чем ближе наше такси подползало к Мэдисон-сквер-гарден, тем отчётливее я ощущала, как внутри закручивается тугая спираль мандража. Огни Нью-Йорка сегодня кажутся слишком яркими, а толпа у входа — слишком плотной, словно весь город решил именно сегодня стать свидетелем моей личной казни.

Боссы Шона в последнее время заливались соловьями, распевая дифирамбы его талантам, прозрачно намекая: кресло повыше уже ждёт, осталось только сделать финальный рывок. Для Шона очень важно быть независимым от отца, с деньгами и возможностями которого он мог бы переехать куда-нибудь на Бали, например, где целыми днями рассекал бы волны и курил какой-нибудь забористый бамбук, лёжа в гамаке. Шутка. Я горжусь им и его рвением к самостоятельности. Приятно знать, что все знаки внимания, ухаживания и подарки — именно от него, а не от его отца. Всё, что имеет Шон, от и до — его.

Сегодняшний вечер — тот самый стратегический плацдарм.

Здесь соберутся все: соучредители, инвесторы, их холёные жёны, подружки-модели и акулы бизнеса, которые фальшиво улыбаются, снисходительно назначая цену каждому в этом зале.

По логике вещей, именно Шону полагается сейчас сидеть и обгладывать ногти от волнения, а мне — изображать из себя невозмутимый оплот спокойствия. Поддержку. Украшение. Безупречную спутницу, способную вежливо кивать, смеяться в нужных местах и не сказать лишнего.

Но на деле всё выходит с точностью до наоборот.

Предвкушение встречи с Лёшкой и — если повезёт — с дедушкой довело меня почти до икотного паралича. С той самой минуты, как в списках бойцов мною были откопаны родные имена и фамилии, сердце колотится в ритме бешеного чечёточника, выбивая дробь прямо в горле.

Чётко чувствую этот ритм — под рёбрами, в висках, в подушечках пальцев. Закольцевав момент будущей встречи, кручу его и кручу, как карусель.

Вдруг он не появится?

А вдруг появится — и посмотрит сквозь меня? Не захочет разговаривать, как в нашу последнюю встречу…

— Всё будет хорошо, детка, — Шон накрыл мою заледеневшую ладонь своей. Его голос спокоен, как будто мы едем не на арену, а на воскресный бранч. Шон, разумеется, в курсе моих натянутых отношений с семьёй: я рассказала ему об этом, когда он в очередной раз спросил, почему я не хочу познакомить его с родными. Первое время я отшучивалась, а после помолвки сказала как есть…

— В конце концов, он тебя любит, Ми. Тебя невозможно не любить.

Это он, конечно же, про моего деда говорит.

— Иногда родным людям просто нужно обняться и оставить прошлое там, где ему и место — в архивах.

Смотрю на его безупречный профиль, напоминая себе, что вообще-то у меня клёвый муж в перспективе. Вот умеет он подбирать слова так же легко, как галстуки к рубашкам. Жаль только, в этом случае они работают всего на пятьдесят процентов. Потому что наше прошлое с дедушкой — это не пыльная папка в архиве, а кровоточащая рана, которую мы оба старательно посыпали солью.

Четыре года звонков, оставшихся без ответа.