Книга Жвачка 2, страница 107 – Э. Мадес

Ну уж нет.

— Убери от меня свои грабли! — роняю резко, выкручиваясь.

Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.

— Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? — злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.

— Думал, так будет лучше, — отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.

Бело-красные ленты гулко падают на кафель.

— Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!

— Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? — криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.

— Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!

— Наша.

— Что?

— Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», — произносит с тихой вибрацией в голосе.

— Да пошел ты! — я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. — Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?

Я хватаю первое, что попадается под руку — этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, — и швыряю со всех сил.

Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.

— Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!

— А что я должен был сделать, кастрировать себя?! — рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. — Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у меня эти годы с дочерью!

Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.

— Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?

Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.

Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!

— Это не случайности, Аристов! — истерю я. — Он угрожал! Запретил говорить, обещал уничтожить твою карьеру, клялся, что ты сядешь. Я врала по его указке, слышишь? Я свою жизнь на твою обменяла! Пуанты на стенку повесила, чтобы ты, как орангутанг, по своей клетке скакал!

Жадно хватаю воздух, легкие горят. На искаженном от шока лице напрягаются мышцы, челюсть ходит ходуном. Матвей открывает рот, но я не даю ему вставить ни слова.

— Заткнись и слушай! — гневно тычу пальцем ему в грудь. — Если бы ты не был таким кретином узколобым, всё было бы иначе! Ты должен был просто идти вперед и не оборачиваться. — Припоминаю ему старую легенду. — У «мармеладки» был бы папа, а я бы вышла за тебя! — про себя добавляю: если бы позвал, конечно. — Нет, я бы за тебя не вышла, потому что ненавижу! Лучше бы тебя никогда не было!