Книга Храмы веселья, страница 21 – Кейт Аткинсон

В отличие от матери, с каждым месяцем все более разболтанной, Фреда была на удивление чистоплотным и аккуратным ребенком («Крохоборка», – говорил Дункан). Каждый вечер перед сном Фреда накручивала волосы на тряпочки-папильотки и натирала веснушки содой – кто-то однажды сказал ей, что от этого они побледнеют. Перед тем как лечь в постель (часто – общую с Вандой), Фреда складывала всю одежду пирамидкой на стуле – от юбки внизу до трусиков наверху, венчая эту конструкцию носками, – чтобы утром разобрать пирамидку в обратном порядке.

— Ну какая ты молодец! – восхищалась Ванда.

Они делили комнату в многочисленных пансионах. Ванда, как и мать Фреды, была неряхой: одежда брошена где попало, повсюду рассыпана пудра. Фреда не осуждала. Она перенимала науку быть женщиной. Приходится брать, где дают, как сказал бы Дункан.

Фреда и в упаковке чемоданов была мастерица, могла впихнуть в свой маленький вдвое больше, чем Ванда в свой большой. Иногда она и за Ванду собирала вещи. Все дело в том, как сложить. Как в геометрии, говорил Дункан. Познания Фреды в геометрии, да и в любой другой области математики, были плачевны. Порой она думала, что ей стоило бы чаще ходить в школу.

— Не переживай, миленькая, если ты хочешь быть танцовщицей, тебе достаточно считать до восьми, – говорила Ванда.

У Ванды была шуба, по ее словам – подарок поклонника, сшитый из шкурок тридцати шести горностаев. Шуба напоминала огромное снежное облако, и Фреда частенько засыпала на меховом плече Ванды в очередном вагоне поезда. Дункан утверждал, что шуба из кроликов, а не из горностаев. Фреда понятия не имела, что такое горностай. Какое-то животное, это она знала, но ее знакомство с животным миром было весьма ограниченным. У нее никогда не было даже канарейки, она сроду не бывала ни на ферме, ни в зоопарке. Коровы и овцы играли роль украшений в северном пейзаже, проносящемся за окном поезда. Теперь Фреда стыдилась своего былого невежества, но когда-то ее страшно потрясло объяснение Ванды, что «Вязка» берет начало от овец.

По вечерам в пансионах Дункан доставал из чемодана бутылку. Он всегда возил в чемодане бутылку. И всегда предлагал Фреде «хлебнуть». Она неизменно отказывалась. Попробовала однажды, и ее чуть не вывернуло наизнанку.

— Старый флотский ром, – говорил Дункан. – От него краска с линкора слезет. Там я к нему и пристрастился, в старом добром королевском флоте.

Ванда (предпочитавшая портвейн) при этом иногда странно похабно ухмылялась и говорила:

— А расскажи-ка нам про войну, Дункан.

И тот смеялся в ответ:

— Так и расскажу, выкуси!

Но потом принимался повествовать, как пошел ко дну вместе с кораблем его величества «Неустрашимый» в пятнадцатом году в проливе Ла-Манш, а потом «выскочил обратно как пробка». Что в этом похабного, удивлялась Фреда. Она решила, что история с пробкой – это какая-то шутка или фокус. Дункан редко упоминал о примерно пятистах моряках, которые не выскочили обратно вместе с ним. Война была частью истории, а история Фреду не интересовала, ведь она в ней не участвовала. Она жила в ритме настоящего и жаждала будущего.

Ванда «утратила спутника жизни» в начале войны. Фреда решила, что он погиб на фронте, но Дункан сказал, что он сбежал в Барнсли с барменшей.

— Аллитерационный адюльтер, – прокомментировал он.