Книга Храмы веселья, страница 167 – Кейт Аткинсон

— Да, я как раз этим занимаюсь, мисс Келлинг, – крикнул Фробишер откуда-то из-под капота. Собака сидела рядом на обочине, как бы желая помочь.

— А дальше «проверьте, свободен ли коленчатый вал, нажав на рукоятку, чтобы полностью зацепиться со стартовой собачкой…». Это еще что такое? – (Собака с интересом посмотрела на нее.) – «…прежде чем повернуть ее. Ключ зажигания поворачивается вправо…»

— Вы не могли бы сделать это для меня, мисс Келлинг?

— Есть, сэр!

* * *

Наконец они снова двинулись в путь – с такой скоростью, что из-за грохота разговаривать было невозможно, – и меланхоличное настроение вскоре рассеялось.

— Почему Оксфорд? – спросил он, когда они приехали. – Почему именно эта цель для нашей небольшой поездки?

— Здесь учился мой брат – старший из двух. Он даже не закончил первый семестр, но мне захотелось посмотреть, где он был. Увидеть то, что видел он.

— Он ушел на фронт? И не вернулся? И у вас был другой брат, еще моложе?

— Да.

— Мне очень жаль.

— Давайте не будем останавливаться на непрожитых жизнях, это ни к чему. Уже половина пятого. Я полагаю, что Оксфорд – место, где можно найти очень хороший пятичасовой чай.

Так оно и оказалось.

Потом они бродили по дворам колледжей и в мягком предвечернем свете случайно наткнулись на группу студентов, устроивших вроде бы импровизированную постановку «Сна в летнюю ночь» на лугу колледжа Церкви Христовой. Костюмы, казалось, выкопали из ящика с маскарадными нарядами, и многие актеры читали по бумажке, но это не уменьшало волшебства, а, наоборот, как-то усиливало его. Скоро ведь, кажется, время экзаменов? Возможно, это была передышка.

— Как мило, – прошептала Гвендолен Фробишеру. – Это моя любимая пьеса.

Фробишер ничего не сказал. Пьеса была не мужская, и было не лето, и Гвендолен ожидала, что он начнет возражать по обоим фронтам, но потом напомнила себе, что этот человек находит Эдварда Томаса «элегическим» и назвал свою собаку Пьеро, так что, возможно, он не такой сухарь, каким она его все это время считала.

Фробишер нашел место на траве, чтобы сесть, и расстелил для Гвендолен свой пиджак. Вокруг лужайки горели фонари, обозначающие сцену. Постановка была очень красивой и без лишней суеты передавала суть пьесы. К сожалению, они пришли под самый конец. Ипполита как раз заявила, что пьеса про Пирама и Фисбу – «нелепейший вздор, какой когда-либо я слышала»^[108], и Гвендолен подумала, что сейчас, триста лет спустя, эта формулировка очень много к чему подходит.

Импровизированная аудитория, рассредоточенная на траве, казалось, в основном состояла из однокурсников и друзей актеров. Все они были полны сил и молодости, точно как когда-то их обреченные предшественники. Война – мерзкая штука. Ее следует отправить обратно в ад, откуда она пришла, и никогда больше не выпускать. Гвендолен слегка тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли.

— Мисс Келлинг?

— Оса, кажется. Уже улетела.

Пес улегся спать, положив голову ей на колено.

Девушки, игравшие фей, мило скакали и кружились на траве, и Гвендолен подумала о Фреде. Она ведь играла одну из этих фей, кажется? Гвендолен хотелось бы увидеть ее на сцене. Возможно, она недооценила Фреду, возможно, у нее настоящий талант. Где она? Есть у нее талант или нету, надо продолжать поиски, подумала Гвендолен.