Книга Писатели и лжецы, страница 34 – Кэрол Гудмэн

— Ты из-за этого сюда приехала? Волнуешься за свой следующий контракт?

— На самом деле я у них больше не издаюсь. Они распрощались со мной сразу после того, как Аргос их купил.

— Ого, – удивляюсь я. – В самом деле? Но твои книги…

— В последнее время спрос на них падал, – признается Аника. – Если честно, я думала, что, может, ты к этому руку приложила.

— Я?! Мне-то это зачем?

— Ты изобразила меня такой гадиной в своей книге!

— Я всего лишь показала, на что ты способна.

— Все потому, что ты решила, что я увела у тебя Йена?

— Я точно знаю, что ты предала нашу дружбу! Я видела, как вы с Йеном обнимались.

— Я очень переживала, и Йен меня успокаивал… Ну и это немножко вышло из-под контроля. Но, клянусь тебе, мы всего один раз поцеловались – и все.

— Всего лишь? – сердито передразниваю я. – И из-за чего же ты так расстроилась?

— Из-за разговора с Аргосом, если хочешь знать. Не все из нас тогда вернулись с обсуждения с сияющими от похвалы учителя глазами. А потом я кое-что узнала… о твоем отце.

— При чем тут мой отец? – Я хватаю ее за руку и разворачиваю лицом к себе. Мы стоим на тропинке, ведущей к Храму Эриды. Остальная группа скрылась в лесу. Мы одни на вершине высокого мыса, в одном шаге от обрыва над скалами. – О чем ты говоришь? Ты ни черта не знаешь о моем отце!

— Вот видишь, вот поэтому я и боялась тебе рассказывать. Ты всю жизнь боготворила своего отца…

— Это чушь. Да, я любила отца, но не боготворила его. Я ведь приехала сюда пятнадцать лет назад, не послушавшись его.

— А почему он был против, Майя, как ты думаешь? – спрашивает Аника, подходя ко мне и пытаясь коснуться моего плеча.

— Ты знаешь почему, – огрызаюсь я, отталкивая ее руку. – Я рассказывала тебе о своей матери, какие у нее были приступы, особенно когда она рисовала… – Образ матери, стоящей перед мольбертом, с лицом и руками, так забрызганными красной краской, что кажется, будто она вся в крови, всплывает в моей памяти, и я тут же прогоняю его. – Отец боялся, что со мной может стать то же, что и с ней.

Аника была первой из моих подруг, которой я рассказала о заболевании моей матери: приступах параноидального бреда, крайней степени клаустрофобии и патологическом страхе заблудиться. «Похоже на посттравматическое расстройство, – сказала Аника, когда мы лежали на крыше и смотрели на звезды. – У меня такое было после того, что случилось на первом курсе». Тогда-то она и рассказала мне, что на вечеринке в колледже один мужчина ее изнасиловал. После чего у нее появились симптомы посттравматического синдрома, схожие, по ее мнению, с теми, что были у моей матери. «Возможно, твоя мама тоже подверглась нападению, – предположила Аника. – Может быть, занимаясь живописью, она пыталась преодолеть то, что с ней случилось».

Для меня было облегчением поговорить, как казалось, с понимающим человеком, который не считал мою мать от рождения ненормальной и не думал, что мне суждено пойти по ее стопам. Но впоследствии подружка все это использовала против меня. Когда вышла ее книга, в числе прочих там действовала героиня по имени Фрейя, у которой был властный отец (изучавший Средние века вместо Античности) и занимавшаяся искусством мать (оперная певица вместо художницы), которая сошла с ума и покончила с собой.