Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 88 – Камелия Найт

— Не подписывайте! — говорю я, и голос у меня срывается впервые за весь год. — Ваша милость, не смейте. Он врёт. Подпишете второй лист — вас казнят через неделю, а я останусь у него навсегда, потому что мёртвый вы ему уже не поводок, а я живая — свидетель, которого он придушит на второй день. Он выигрывает всё разом. Не подписывайте.

Дамиан молчит. Долго.

Потом берёт перо.

— Ваша милость. — Я делаю шаг к нему, и меня перехватывают за плечи. — Дамиан!

Он поднимает на меня глаза, и в них нет ни золота, ни льда. Одно то, что он прятал от меня целый год.

— Я двадцать лет держал этот дом, — говорит он тихо, мне одной. — Я его удержу и без откупов. А без тебя не удержу ничего.

И подписывает первый лист.

Скейн наклоняется, поднимает бумагу, проглядывает, кивает. Кладёт перед ним второй.

— Теперь этот.

Перо замирает над листом. И вот тут в зале раздаётся голос — тихий, скучный, тот самый, каким мне рассказывали, как варят зелье.

— Хозяин, — говорит Фенн от стола. — Не даст он второй подписи.

Скейн оборачивается.

— Отчего же?

— Оттого, что четверти часа уже нет. — Фенн смотрит на свои склянки, потом на Дамиана. — Я считал по кромке метки. Кромка горячая, связь крепкая. На такой связи зелье держит вдвое хуже. У него огонь вернётся раньше, чем вы дочитаете лист.

Скейн смотрит на него, и в лице у него впервые за весь вечер проступает то, чего я ждала весь этот год.

— Ты сказал: три стрелы — вся ночь.

— Сказал, — соглашается Фенн ровно. — Ошибся.

Он произносит это, глядя хозяину прямо в глаза, и никакой ошибки в его блёклом лице нет и в помине.

Скейн не кричит. Такие не кричат.

Он делает три шага к столу, к Фенну, и трость в его руке уже не опора.

— Сколько ты взял, — говорит он. — И у кого.

— Нисколько, хозяин. — Фенн стоит смирно, руки по швам, и от этой смирности мне делается не по себе. — Мне не платили. Я сам посчитал.

— Что ты посчитал, мразь?

— Себя. — Фенн чуть поводит плечом. — Госпожа Хартвуд утром в подвале разложила мне мой счёт, и он сошёлся. Чиновник из казённой аптеки под дознанием. Три выписки сверх счёта, и все на моё имя. Вдова, что знала лишнее, померла в понедельник. Кресс, что знал лишнее, помер до дознания. Я знаю больше их обоих. — Он поднимает на Скейна блёклые глаза. — Мне полсотни лет, хозяин. Я варю двадцать лет и умею считать, во сколько мне встанет чужая тайна. В ваших книгах я мёртвый уже месяца два. Просто дата не проставлена.

— И ты решил, что живым ты у них дороже.

— Живым я у них свидетель, — говорит Фенн. — Мёртвым я у вас строчка расхода.

Скейн бьёт его тростью в лицо. Фенн падает, и склянки летят со стола, и стеклянный звон катится по всей зале.

И в этот самый миг тот, кто стоит на коленях в кандалах, поднимает голову.

Я вижу, как это возвращается. Сначала жар — воздух над полом снова начинает дрожать. Потом свет: тусклый уголь в его глазах медленно наливается золотом, изнутри, будто кто-то поднял заслонку. Кандалы, толстые, с двойным замком, начинают темнеть и краснеть у него на запястьях.

Один из тех, кто держит его за плечи, вскрикивает и отдёргивает руки.

— Стреляйте! — говорит Скейн, и голос у него наконец срывается. — Все, кто с самострелами, стреляйте!

Стреляют трое. Один болт уходит в свод. Два входят Дамиану в спину, и он от этого дёргается, но не гаснет. Остальные щёлкают вхолостую, и я слышу, как кто-то у стены отчаянно кричит: «Пустые! Наконечники пустые!»