Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 86 – Камелия Найт

Тишина в зале длится один удар сердца.

Потом Скейн говорит короткое, и четверо от дальних дверей срываются с мест и бегут через залу к северной стене, разворачиваясь на ходу, и двое из углов поворачиваются за ними, и вся ровная, выстроенная за день картина ломается, потому что восемь человек в один миг перестают смотреть в одну сторону.

Восемь смотрят туда, где никого нет.

И в этот самый миг у меня на запястье метка вспыхивает так, что я вскрикиваю в голос и сгибаюсь на стуле, зажимая руку.

А дальние двери разлетаются внутрь, вместе с косяком и куском стены.

То, что вламывается в дальние двери, слишком велико для этой залы: тёмная громада, крыло цепляет свод, и с потолка сыплется извёстка. Свечи гаснут разом, все, а зала всё равно светлеет — от него. Из пасти не идёт огня, огонь у него в глазах, и от жара воздух над полом дрожит, как над летней дорогой.

Он ревёт, и от этого рёва у меня внутри всё сжимается в комок.

Первого он сминает у самого порога, не глядя. Второго отбрасывает крылом к стене, и человек сползает по камню и больше не встаёт. Те четверо, что бежали к северной стене, разворачиваются на бегу, путаются, кто-то из них падает, кто-то кричит, и первые два болта уходят в никуда, в свод, в стену.

Я сползаю со стула на пол и ору ему одно и то же, срывая голос, потому что больше мне нечем: к столу, к столу, стол, склянки. Меня никто не держит — держать некому, всем не до меня. Один из стрелков, отступая, задевает меня плечом и сбивает с ног, и я падаю на четвереньки, и по каменному полу передо мной прокатывается стрела, выбитая у кого-то из рук. Короткая, гранёная, с тёмным влажным наконечником.

Я хватаю её и швыряю под стол, в темноту. Одной меньше. Одиннадцать.

Смешно, Талия. Ты считаешь стрелы, когда счёт уже не твой.

Он ищет меня. Я вижу это по тому, как поворачивается огромная голова, и вижу, как золото его глаз находит мой стул посреди залы.

— Не ко мне! — кричу я, вскакивая. — Дамиан, к столу! Стол! Не ко мне!

Он меня не слышит. Или слышит и не может. Он идёт ко мне, прямо, ломая всё, что стоит между, и метка на моём запястье горит так, что темнеет в глазах.

Три шага.

Первая стрела входит ему в шею сбоку. Он даже не замечает. Вторая, третья, четвёртая — в бок, под крыло, куда чешуя тоньше, и вот тут я вижу, как он спотыкается на ходу.

Свет в зале начинает меркнуть.

Не свечи, свечей нет. Он сам. Жар над полом опадает, будто кто-то прикрыл заслонку. Золото в глазах гаснет и делается тусклым, как остывающий уголь. Громада, что заполняла половину залы, оседает, съёживается, теряет крылья, и на каменный пол в двух шагах от моего стула падает на колени человек. Чёрные волосы, разорванная на плече рубаха, и в шее, и в боку, и под лопаткой торчат короткие железные стрелы.

Он поднимает голову. Глаза человеческие. Совсем.

— Талия, — говорит он, и в голосе его такое, что лучше бы он ревел.

Люди Скейна наваливаются сверху, все, кто уцелел. Он стряхивает двоих, третьего отбрасывает так, что тот катится по полу, — очень сильный человек, Фенн не соврал, — но их шестеро, потом восемь, и на четвёртой стреле он перестаёт стряхивать. Ему заламывают руки. На запястьях щёлкает железо, и я вижу, что кандалы у них приготовлены заранее, толстые, с двойным замком, из тех, что куют не на человека.