Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 82 – Камелия Найт

Он стучит в дверь, и её открывают снаружи.

— Ешьте, госпожа Хартвуд. Вечером я вас позову. Вы мне понадобитесь на виду.

За едой я не притрагиваюсь к воде — беру только хлеб, отламываю от середины. Дурманить меня больше незачем, но привычка сильнее.

Дверь открывается снова через час, и на этот раз входит не Скейн.

Человек немолодой, сутулый, в тёмном платье, и с ним кожаная сумка, какие носят лекари. Он ставит сумку на пол, вынимает склянку, разглядывает её на свет лампы и только потом смотрит на меня. Глаза у него блёклые, ничего не выражающие, и от этой пустоты мне делается хуже, чем от Скейна.

— Руку, — говорит он. — Правую.

— Кто вы?

— Мэтр Фенн.

Он произносит это, не меняясь в лице, будто назвал улицу. А у меня перед глазами разом встаёт отцовская постель, чашка, отвар, и Северина, что держит его за руку.

Я не двигаюсь.

— Вы поили моего отца.

— Поил, — соглашается Фенн, и голос у него скучный. — Ансельм Хартвуд, торговый дом, соль и воск. Полгода, малыми долями, чтобы шло на хворь. Вы, помнится, сидели тогда в углу и всё считали что-то на пальцах. — Он снова смотрит на склянку. — Руку, госпожа. Мне велено осмотреть след, а не спорить с вами.

— Зачем вам след?

— Затем, что по нему видно, крепка ли связь. — Он говорит это как о лошадиных зубах. — Чем ярче кромка, тем сильнее тянет. По нему же считают, как скоро он придёт. Хозяину нужно знать час.

Он берёт мою руку сам, потому что я не подаю, и стража стоит в двери, и спорить бессмысленно. Пальцы у него сухие, холодные. Он поворачивает моё запястье к лампе, смотрит на метку долго, кивает своим мыслям и отпускает.

— Сегодня к ночи, — роняет он в сторону двери. — Скажи хозяину: к ночи, не позже. Кромка горячая.

И вот тут я делаю то единственное, что мне осталось. Я начинаю говорить.

— Мэтр Фенн. Сколько вам платят?

Он поворачивается медленно.

— Довольно.

— Довольно — это сколько? — Я сажусь на тюфяк и говорю спокойно, будто мы за прилавком. — Я спрашиваю не из любопытства. Я спрашиваю как купец. Ваш хозяин под королевским дознанием. Мессир Атрел ведёт его лично и уже поднял записи казённой аптеки. Там, мэтр, стоят три выписки сверх счёта за последний год, и всякий раз их заверял один и тот же чиновник. Как думаете, долго ли этот чиновник продержится на допросе у Атрела? И чьё имя он назовёт первым: имя лорда или имя лекаря, что приходил за склянками?

Фенн молчит. Лицо у него всё то же, блёклое, но пальцы на застёжке сумки замирают.

— Я вам скажу как есть, — продолжаю я. — Ваш хозяин чист, у него имя и земли, и корона будет год ломать себе зубы, прежде чем доберётся до его горла. А вы, мэтр, не чисты и не знатны. Вы тот, кого кладут в основание, когда надо кого-то положить. Северина знала слишком много и умерла в запертой камере. Кресс знал слишком много и умер в запертой каморке. Вы знаете больше их обоих вместе взятых. Посчитайте сами, где вы в этом ряду. Я сосчитала за вас: вы следующий.

— У меня уговор с хозяином, — говорит он наконец.

— У Северины тоже был. — Я не повышаю голоса. — Она подписала показания в понедельник, а во вторник её нашли синей, с белой коркой на губах. Вашим зельем, мэтр. Тем самым, которым вы травили моего отца, только скорым. Вас не спросят, хотите вы или нет. Вам просто нальют.