Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 46 – Камелия Найт

Мы успеваем к концу. Тушить поздно: крыша уже провалилась, внутри всё чёрное, товар — воск, канат, бумага, соль — сгорел или залит водой пополам с гарью. Люди Лемке и мои носят вёдра больше по привычке, чем с толком. Над пепелищем стоит сизый пар.

Я стою и смотрю, как догорает то, что я собирала три недели по крупицам, лавку за лавкой, поставщика за поставщиком. Ровно как в кладовой. Тот же почерк. Только теперь жгут не бумаги. Жгут дело.

— Это ответ, — говорю я, и голос выходит ровным, ровнее, чем внутри. — За Ханну. За Лемке. За то, что я отбиваю быстрее, чем он рушит. Скейн показывает: строишь месяц — я жгу за ночь. Смирись.

Дамиан стоит рядом, и от него идёт такой жар, что ближние отступают, думая на пожар.

— Я его сожгу самого, — говорит он глухо. — Хватит по закону. Я прилечу на его Медные Тракты и оставлю там пепел.

— И проиграете. — Я поворачиваюсь к нему. — Прилетите драконом на земли соседа, спалите его дом — и король объявит вас мятежником, а Скейна пострадавшим. Он этого и ждёт: чтобы вы сорвались первым. Одна выходка когтями — и всё, что я собрала пером, идёт прахом, а вы идёте на плаху. Он валит вас годами по грамотам именно потому, что сам когтей не показывает. Не показывайте и вы.

Он молчит, тяжело дыша, и золото медленно, через силу, уходит из его глаз.

— Тогда что, — говорит он. — Он жжёт мой дом, твою лавку, убивает твоего отца — а мы всё пишем бумажки?

— Мы пишем ту бумажку, которая его повесит. — Я достаю из-за его пазухи письмо Ханны, с тремя чертами и короной, и держу так, чтобы он видел. — Он сжёг лавку, но лавка — дерево и соль, я отстрою. А это не сгорело. Это у меня в руках. Прямое письмо Скейну, пойманное на живой руке, про то, как он через свою Гильдию и свою вдову топит невиновную. Он жёг, чтобы я испугалась и бросила. — Я убираю письмо обратно, ему за пазуху, к сердцу. — Он ошибся домом. Хартвуды не бросают дело из-за одного пожара. Мы просто заносим убыток в книгу и работаем дальше.

Дамиан смотрит на меня поверх дымящихся руин моей лавки, и в его лице медленно проступает не ярость даже — что-то похожее на веру.

— Ты правда собираешься его засудить, — говорит он. — После всего. Пером.

— Пером, ваша милость. — Я гляжу на пепелище и уже считаю, во что обойдётся отстроить. — У него длинная рука, но эта рука только что оставила отпечаток на бумаге. А бумагу, ваша милость, я читаю лучше всех в этом королевстве.

За спиной у нас догорает лавка. Впереди — суд, где судья куплен, свидетели наняты, а зал заранее продан. И одно письмо у Дамиана за пазухой, которым всё это можно перевернуть.

Осталось дожить до слушания. И сделать так, чтобы дожило письмо.

Отцовскую вывеску я нахожу к вечеру, разгребая ещё тёплую золу.

Она уцелела наполовину. «Хартвуд и», — а «дочь» отгорела, ушла в уголь. Я держу обугленную доску на коленях, соскребаю с неё сажу ногтем и не сразу замечаю, что рядом стоит Дамиан и смотрит, как я это делаю.

— Брось, — говорит он тихо. — Новую вырежут за день.

— Новую вырежут. — Я не бросаю. — А эту вешал отец своими руками. И приписал «и дочь», когда мне было шесть, и все смеялись, что купец сажает на вывеску девчонку. Он не смеялся. — Я счищаю ещё сажи. — Ничего. Половина осталась. С половиной уже можно работать.