Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 29 – Камелия Найт

Цифры, Талия. Только цифры.

Но как бы я ни заставляла себя, а мысли все равно возвращаются к нему.

Уже под конец, когда я собираю бумаги, чтобы спрятать их подальше от чужих глаз и чужого огня, приходит последний обрывок ответа из столицы.

Короткая записка от того же стряпчего. Она написана коротко, и настолько между делом, что мне приходится перечитать её дважды, прежде чем я наконец понимаю, что это и что она значит.

Стряпчий пишет, что, наводя справки о доме Хартвудов, он оказался не первым. За месяц до него о том же деле спрашивал ещё один человек. И делала он это осторожно, через контору Кальбеков. Того человека не интересовали ни разорение дома, ни долги, его интересовало только то, что правда ли, что дочь старого Ансельма умерла в Обители Скорбной Девы. И правда ли, что тело её кто-нибудь видел.

Я опускаю записку на стол.

Так, Талия. Считай быстро, потому что времени у тебя, кажется, меньше, чем ты думала. Твой пожар не остался незамеченным.

Где-то на юге человек с тремя чертами и короной на печати задаёт неудобный вопрос: жива ли та, за смерть которой он однажды заплатил вперёд. И если он получит ответ, который ты так старалась от него спрятать, в следующий раз в пламени пожара могут оказаться не книги и бумаги, а… я сама.

Подтверждение приходит быстрее, чем я смела надеяться, — на десятый день после того, как Виго уехал в темноте на восток.

Его приносит человек Дамиана из казны, тот, что сидит при откупном столе и получает от господина отдельное жалованье за хорошую память. Пишет он коротко: третьего дня в казну явился поверенный дома Скейнов с прошением на соляной откуп в Гроннах.

С надбавкой ровно такой, чтобы перебить чужую цену. И цена эта — до последнего гроша та самая, которую мы с Дамианом выдумали для Виго. День в день, грош в грош.

Я читаю это дважды, потом кладу листок на стол и некоторое время просто смотрю в стену, потому что внутри разом делается и холодно, и горячо.

Получилось. Приманка, которую я подсунула одному-единственному человеку в доме, легла на стол в казне за двести вёрст отсюда, слово в слово. Так не бывает случайно. Теперь у меня не подозрение, а цепочка: я — Виго — Скейн.

Три звена, и все три можно доказать. Виго знал ложную цену, потому что я ему её скормила. Скейн назвал ту же цену в казне, потому что узнал её от Виго. Значит, свой человек Скейна в доме Вардиса больше не догадка. У него есть имя, лицо и посадка в седле.

Радоваться, впрочем, рано, и я это понимаю прежде, чем успеваю обрадоваться толком. Скейн не дурак, дураки не выедают чужие дома по грамотам год за годом.

Он привезёт свою надбавку в казну — а нашего человека там не окажется, потому что никакого прошения мы и не готовили. И тогда Скейн поймёт то же, что поняла я: его накормили пустышкой.

Что в доме Вардиса завёлся кто-то, кто ведёт счёт не хуже него самого и играет с ним втёмную. Такое он не спустит.

И всё же от этой победы во рту горько. Виго не мелкий воришка у чужого амбара, каких я ловила за прилавком пачками. Виго двадцать лет носил за Дамианом и меч, и тайны. Одно дело — вывести на чистую воду Кресса, жадного и чужого. Другое — положить перед драконом имя того, кого он любит, и смотреть, как он будет это имя переваривать.