Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 23 – Камелия Найт

Он слушает молча, и лицо у него каменеет.

— Значит, всё-таки свой, — говорит он наконец. — Я знал. Знал и не хотел верить. — Он проводит ладонью по лицу, и в этом усталом человеческом движении дракона больше, чем во всех его грозах. — Пятнадцать лет назад в этом доме было сорок человек прислуги, свой оружейник, свой лекарь, полный двор. Я всех знал по именам. А теперь смотрю на каждого и думаю: ты? или ты? Знаешь, что это такое — не верить собственному дому?

— Знаю, ваша милость, — говорю тихо. — Я в собственном доме перестала есть то, к чему прикасалась мачеха. За полгода до того, как поняла почему.

Он смотрит на меня, и что-то в его взгляде меняется. Он подходит ближе, привычка у него такая, нависать, но на этот раз я не отступаю и головы не опускаю. От него тянет холодом и жаром разом, и стоит он так близко, что я слышу, как ровно он дышит.

— Ты меня не боишься, — говорит он, будто сам себе удивляясь. — Меня все боятся, а ты считаешь.

— Боюсь, ваша милость. Просто страх я держу отдельно от дела, иначе дела не сделать.

Он поднимает руку, и я уже знаю этот жест: сейчас пальцы лягут мне под подбородок, как в тот первый раз. Но он останавливается на полпути, будто спохватившись, и рука опускается.

— Ложись спать, Талия, — говорит он, и голос звучит иначе, глуше. — Дату свою завтра допишешь.

Он уходит, а я ещё долго смотрю на дверь и убеждаю себя, что потряхивает меня всё от того же азарта, от цифр, не от чего другого. Врёшь, Талия. Ну и вру.

Спать я, конечно, не иду: азарт там или нет, а нитку, которую нашла, бросать нельзя. Я возвращаюсь к столу, чтобы переписать обе даты набело и спрятать выписку понадёжнее, в подкладку платья, потому что то, что стоит крови, в чужом доме на столе не оставляют. И тут я слышу запах — не свечной гари, другой, дымный.

Сначала думаю, что свеча оплыла и подпалила бумагу, но дым идёт не от стола, а из-под двери, снизу, серыми языками, и его всё больше. Горит не у меня, горит снаружи, в коридоре, где кладовая со старыми книгами, — там, где всё, что я собрала.

Я хватаюсь за дверь, но она заперта снаружи. Дёргаю ещё раз, бью плечом, и дверь не поддаётся: кто-то не просто повернул ключ, а вбил что-то в скобу.

Дым уже режет глаза, лезет в горло, и я понимаю очень ясно и очень спокойно, как всегда понимаю самое страшное: это не пожар, это меня жгут. Вместе с книгами, чтобы разом покончить и со мной, и со всем, что я нашла.

Так, Талия. Не паникуй, паника не считает. Остаётся окно.

Оно узкое, но и я не крупная. Выписку с двумя датами сую в подкладку, книгу с подтёртой датой беру под мышку, потому что дороже неё сейчас у меня ничего нет: жизнь без неё всё равно ничего не стоит. Лезу на подоконник, а внизу двор, далеко, темно. Прыгну — переломаюсь, не прыгну — сгорю, и я считаю на ходу: перелом дешевле смерти. Уже заношу ногу.

И тут дверь за спиной вылетает — не открывается, а вылетает целиком, вместе со скобой и куском косяка. В дыму, в оранжевых отсветах, стоит Дамиан, без камзола, в одной рубахе, и глаза у него светятся жёлтым, своим собственным светом, а не от пожара. От него идёт такой жар, что дым перед ним раздвигается.

— Ко мне, — говорит он, и это уже не совсем человеческий голос.

Я не спорю. Сползаю с подоконника обратно, к нему, он подхватывает меня, закрывает собой, и мы идём сквозь дым и огонь, а огонь его не трогает, я вижу это краем глаза, задыхаясь.