Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 111 – Камелия Найт

Я разворачиваю лист к нему.

— Читайте, ваша милость. И если хоть одна строка вам не по нраву — вычёркивайте, торгуемся дальше. Это ряд, а не приговор.

Он читает долго, до последней строки, и над последней задерживается.

— Тут не хватает одного, — говорит он наконец.

— Чего?

Он берёт перо и внизу, под моей рукой, дописывает своей — крупной, угловатой, непривычной к мелкому письму:

«Каждый волен уйти. Оттого и остаёмся».

— Вот теперь ряд полный, — говорит он и подаёт мне перо. — Подписывай, счетовод.

Я подписываю. Он подписывает. Мила, которую зовут в свидетели, ставит внизу свою корявую, старательную подпись — первое, что она научилась писать без ошибки, — и глядит на нас снизу вверх, гордая до невозможности.

— И всё? — спрашивает она. — Уже?

— Уже, — говорю я. — Мы теперь одно дело, Мила. Записано и подписано.

— А целоваться будете? На свадьбах целуются.

Дамиан перегибается через стол и целует меня поверх подписанного ряда, при свидетеле двенадцати лет, и метка на запястье теплеет ровно и спокойно, как теплеет с того вечера на ступенях.

Королю мы посылаем список ряда. Он, говорят, читал его дважды и один раз рассмеялся — там, где про вспыльчивый нрав в узде. Собора не было. Двор счёл это дерзостью, потом чудачеством, а после и вовсе забыл, потому что при дворе всё быстро забывают.

Мы — не забыли. Ряд висит теперь в рамке в той самой зале, между окон, там, где Мила грозилась развесить счётные листы. Она, впрочем, свои тоже развесила, рядом. Так что стена вышла именно такой, как я и хотела: вся в цифрах.

Дом призрения открывается к осени.

Не за глухой стеной. В бывшем купеческом подворье у реки, светлом, с окнами на воду, с воротами, что не запираются днём. Над воротами нет ни короны с чертами, ни дракона с брусками — я нарочно велела не вешать герба. Простая доска: «Тихий двор. Для тех, кому некуда».

Первой я перевожу туда мамашу Сольвейг.

Её устраивают в комнате с окном на реку, потому что Фенн, который теперь, отбывая ссылку, лечит бесплатно и ворчит, что это хуже петли, сказал: таким нужен свет и вода за окном, больше им уже ничего не нужно. Сольвейг садится у окна, глядит на реку и качается, и тянет своё, без слов, по кругу. Её никто не трогает. Ей приносят есть дважды в день, и не потому, что за неё заплатили, а потому что она есть.

Я захожу к ней в первый вечер, сажусь рядом, и мы вместе смотрим на реку.

— Помните, — говорю я, хоть и знаю, что она не помнит и не ответит. — Вы пели по ночам, а мне было слышно этажом ниже. Я тогда лежала в нижней келье и считала засовы. И думала: вот к чему тут приводят. К тёплой комнате наверху, где поют без слов. Я боялась стать вами больше, чем боялась смерти.

Сольвейг качается и глядит на воду.

— А теперь я привезла вас сюда, где у окна река, — говорю я. — Не в тёплую комнату. В светлую. Разница, может, и небольшая, но она есть, я её сосчитала.

Она вдруг перестаёт качаться. Поворачивает ко мне голову — медленно, будто это стоит ей великого труда, — и смотрит на меня, и в пустых её глазах на один короткий миг проступает что-то похожее на человека. Она не говорит ничего. Только поднимает руку и трогает мой рукав, тихонько, как трогала когда-то Мила, принося воду.

Потом рука опадает, и Сольвейг снова отворачивается к реке.