Книга Тот, кто хотел меня уничтожить, страница 34 – Юлия Смирнова

Мы помолчали.

— Ты сильно её любил? — не сдержалась я.

— По неопытности казалось, что да. Но потом кое-кто другой пробудил совершенно удивительные чувства… рядом с которыми всё померкло. К тому же, я был поражён, что ты оказалась девственницей. Пожертвовала невинностью ради своих целей — надо же, какая принципиальная, верит в свои ложные идеалы, либо ради папочки старается, вон как Хрисонопуло её натаскал; но даже такой тупица, как я, быстро понял, что…

Такуди замешкался; беспомощно взял в руки переводчик, заговорил в него по-гречески, чтобы трансформировать речь в русский текст. Когда он закончил, то протянул мне экраном вверх; но не успела я прочитать — как он тотчас всё стёр:

— Нет. Я хочу подбирать слова. Хочу надеяться, что у меня ещё будет возможность говорить с тобой о чувствах. Я хотел бы этому научиться. Самому интересно, как работают мои мозги вне лаборатории. Болван… После смерти мамы я почти не разговаривал по-русски, знаешь. Просто не с кем было. Но с ней мы общались только на русском, всегда. А они с отцом между собой — то так, то эдак; я же с отцом — только по-гречески. Родители, кстати, познакомились, когда папа приезжал на стажировку в МГУ. Мама была с филфака — кафедра греческой филологии; её попросили показать город гостям из Фессалоников... Отец рассказывал, что сразу влюбился в очаровательного гида. Помню, он лишь один раз обратился ко мне на русском. Схватил моё лицо в ладони и сказал так, как обычно говорил маме: «Я люблю тебя просто уж-жасно!»

Такуди задумался.

— Я всегда гадал: смогу ли ощутить что-то подобное к кому-нибудь. Ну, чтобы мне вот так захотелось сказать, как папа нам.

— У тебя это было с ней? — против воли ляпнула я и прокляла себя за прозвучавшую в голосе ревность.

— Было нечто подобное. Но оно не было и не могло быть полноценным… потому что она — не ты. Я уже в нашу первую ночь понял, что все эти твои «Васьки» — на самом деле признание в любви. Всё больше стал верить в то, что, на кого бы ты ни работала, ты начинаешь искренне влюбляться в меня. Надеялся, ты сделаешь правильный выбор, откажешься от "преступных намерений". В какой-то момент поверил в это, как иные верят в Господа Бога. Особенно поверил в тебя, когда ты принесла мне ноутбук и флешку, и, как сообщил тот, кто за тобой следил, никому ничего не передала, хотя разработки у тебя в руках побывали. Поэтому тоже решил признаться. Вернее, не то чтобы сознательно решил. Не удержался. Потерял, так сказать, вербальную девственность. Чтобы мы были на равных. Я — у тебя невинность отобрал, а ты меня моей лишила.

— Хочешь сказать, никому раньше не признавался в любви? Ей сказать этих слов — не успел?

Такуди покачал головой.

— Не успел — и смертельно этому рад. Что в первый раз у меня это произошло с тобой. Ты ведь, одарённый лингвист, без всякого сомнения, догадалась, что стояло за моим «сэ агапó» и последующим чертыханием?

Мы помолчали.

— Понимаешь, Этна: я думал, Хрисонопуло подослал шпионку — собственную дочь, в которой воспитал все свои ценности. Куда более опытную, чем была та, предыдущая, которую я сразу передал под суд — но которую забыть так сразу не получилось. Эта боль терзала меня непозволительно долго. А когда боль ушла — на смену ей явились недоверие и крайняя озлобленность. Я думал о тебе: ишь какая, искусная актриса. Всё время старался вывести тебя на чистую воду. И ненавидел тебя тем сильнее, чем больше увлекался тобой. Впал в отчаяние.