Книга Ловелас. Том 6, страница 108 – Илья Взоров

Кто-то из западных журналистов хмыкнул скептически, но я продолжал, набирая силу.

— Нам твердят, что социализм и капитализм — смертельные враги, что один должен уничтожить другой. Я так не думаю. Я думаю, это просто два разных способа обходиться с миром, две разные дороги. Социализм умеет то, чего не умеем мы: собрать всё в кулак, поднять народ, бросить все силы страны на одну или несколько громадных задач. Такие системы созданы для великих, для космических свершений — перегородить реку, полететь к звёздам, к другим планетам. Мобилизация, размах, общая цель.

Я перевёл дыхание.

— А капитализм — он про другое. Он повёрнут лицом к простому человеку. К его дому, его столу, его маленьким радостям, его свободе жить как хочется. Мы сильны в мелочах, из которых и складывается человеческое счастье. И знаете что? Эти две силы не обязаны воевать. Они могут дополнять друг друга. Они могут сотрудничать. Дружить. Один народ поднимет человечество к звёздам, другой сделает жизнь на земле теплее и уютнее — а вместе мы горы свернём. Вот зачем мы летим в Москву. Не шпионить, не грозить — а протянуть руку. И я верю, что её пожмут.

Оператор HTV показал мне большой палец. Западные репортёры зашумели — кто одобрительно, кто насмешливо, а кто уже строчил в блокнот. Тэлбот из Госдепа смотрел на меня кисло — не по протоколу, слишком вольно, — а двое незаметных людей Даллеса переглянулись едва заметно: я работал ровно так, как от меня и хотели. Ходячий шумиха, приковывающий все камеры к себе.

А впереди, за краем лётного поля, за невидимой пока чертой, лежал разделённый город. И где-то там, в его восточной, серой половине, уже ждал советский борт, чтобы увезти нас в Москву.

Домой.

* * *

Из Темпельхофа нас повезли через город на автобусе — к советскому аэродрому, в восточной зоне, где нас уже ждал самолёт, предоставленный Москвой.

И вот тут я впервые увидел его вживую. Берлин пятьдесят третьего года. Разделённый город.

Танков на улицах не было. Я, честно сказать, почти ждал их увидеть — но нет, никаких ИСов, никакой колючей проволоки поперёк улиц, никакой стены. Стены ещё не было. Она встанет только через восемь лет, и я один во всём этом автобусе знал, где именно ляжет бетон. Пока же город был расколот незримо — но от этого не менее страшно.

Западная половина, которую мы проезжали сначала, уже отстраивалась. Расчищенные развалины, строительные леса, витрины, неоновые вывески, американские сигареты на лотках, план Маршалла в действии — Запад вливал сюда деньги, лепил из своей половины города витрину капитализма, назло восточному соседу. Люди на улицах одеты прилично, полно гражданских машин, кафе.

А потом мы пересекли невидимую черту — из американского сектора в советскую зону. Граница ещё была проходимой, стены нет, но это уже была граница: полосатые шлагбаумы, будки, советские солдаты в шинелях и фуражках, восточногерманские полицейские-фопо с каменными лицами. Автобус остановили.

В салон поднялся офицер — молодой, с азиатскими чертами лица, с планшеткой, — а за ним двое солдат. Тэлбот, как глава делегации, привстал, что-то сказал по-русски, протянул общий список и сопроводительные бумаги. Офицер взял, просмотрел, кивнул. И началась проверка.

Он шёл по проходу медленно, останавливаясь у каждого. Брал паспорт, раскрывал, находил визу, сверял фотографию с лицом — долго, внимательно, поднимая глаза от карточки к человеку и обратно, будто заучивая. Потом сверял фамилию со своим списком, делал пометку карандашом. Никакой спешки. Никакой любезности. Просто работа, отлаженная, тщательная, чуть унизительная в своей дотошности.