Книга Джулиус и Фелтон, страница 144 – Мария Дубинина

— Пожалуйста, попробуй успокоиться, – говорил обманчиво спокойный голос мужчины, который дружил с Филиппом Фелтоном. Но я не он, я… я…

— Кто я? – сиплый задыхающийся шепот исходил из не-моей груди. – Кто я?

Качнуться вперед, упасть, умереть. Перестать думать. Как это было бы чудесно!

— Филипп!

И я сделал это, ноги сами отказывались меня держать, только лоб уперся во что-то теплое, твердое, меня за плечи обхватили заботливые руки, и тихий голос над ухом так уверенно нашептывал, что все будет хорошо, все наладится. Легкое пьянящее чувство полета и тепло, которого мне всегда так не хватало.

— Отец? – я цеплялся скрюченными пальцами за пахнущий одеколоном воротник, пытался спрятать мокрое лицо, короткие завитки чужих волос щекотали кожу. – Папа, мне так плохо… так плохо…

Потом были мягкая постель, прохладная подушка и пушистое одеяло, однако спать не хотелось. Мысли путались, наползали одна на другую, будто бы из милосердия не позволяя мне вернуться к беспощадной реальности. Я тонул, я боялся, что меня оставят одного.

— Спи, Филипп. – Голос убаюкивал, с ним нельзя было бороться, хотя я упорно держал открытыми слипающиеся веки. – Тебе нужно отдохнуть. Спи.

Из последних сил я рванулся вперед, хватая мужчину за одежду, и прижался к нему, обнял так крепко, как только смог. Человеческое тепло, человеческий запах. Пахну ли я так же или все, что чувствуют люди рядом со мной, – резкая вонь формалина и холод мертвого тела?

Я сжимал объятия, давясь рыданиями, в груди хрипело и булькало, сердце ощущалось как комок боли, истекающий кровью. Только не оставляй меня, не оставляй.

— Не оставляй меня. Пожалуйста…

А потом глаза просто закрылись.

* * *

Наверное, я на самом деле страшное существо, черствое, бесчувственное. На второй день я попросил еды, а на третий вышел из комнаты и дошел до ванной. Казалось, лучше умереть и заживо похоронить себя в полутемной спальне. Как же быстро меняются мои желания…

— Филли, это я, твоя мама. – Она постоянно приходила, скреблась в дверь, уговаривала впустить. Не понимала, как мне больно видеть ее и думать, что она все знала. Меня кормила тетя Анна, лишь ей было позволено тревожить мое добровольное уединение. – Открой, прошу тебя. Филли!

На четвертый день я перестал ощущать боль – на смену пришла тоска, тоска по человеческому теплу. И даже лучше, чем самая заботливая мать в мире, меня чувствовал только один человек.

— Открой, Филипп, – строго велел Джулиус. – Перебрасываться записками под дверью утомительно и не подобает моему возрасту.

До этого он приходил лишь раз, убедился, что я жив, и ушел. Я тогда еще подумал, что совершенно перестал быть ему нужен.

Я щелкнул замком и быстро нырнул обратно в тень, под одеяло. Шторы были плотно задернуты, в комнате царили глухие сумерки, пахло пылью и грустью.

Джулиус прошел к окну, буднично раздвинул шторы, впуская слепящий солнечный свет, и, обернувшись, швырнул на постель пухлую тетрадь, перетянутую канцелярской резинкой.

— Твой отец любил тебя, даже не будучи родным по крови. Сзади вложены письма, можешь ознакомиться. Я прочитал о процессе твоего создания и, признаюсь, восхищен талантом твоих отца и деда.

Голос его ни на йоту не изменился, не дрогнул. Складывалось впечатление, будто тема не более удивительная, чем утренняя сводка новостей. Я еще не решил, как к этому относиться, как не решил, как относиться к себе. Все запуталось, одному мне не разобраться.