Онлайн книга «Серебряный змей в корнях сосны 3»
|
Так вышло, что именно в этот момент музыкантша особенно резко дернула струну, и та тревожно зазвенела в воцарившейся на несколько мгновений тишине. — Значит, ваш предок обманул демона? – уточнил Кента. — Семейная легенда гласит именно так, – кивнул Хагивара. – Но… — Говорите, – поторопил Хизаши. — Ничего особо интересного, – снова улыбнулся хозяин. – Все это дела минувших дней. Будда говорил: «Победитель вызывает ненависть, побежденный повержен в скорбь. Отринувший и победу, и поражение живет в мире». Сейчас мы с женой живем в мире. «Вздор!» Кента вздрогнул. Никто, разумеется, не услышал громкого возгласа, ведь он раздался внутри его головы. Незаметно коснувшись четок на шее, Кента велел голосу убираться. И тот снова, как и весь последний год, послушно затих. Его давно не было слышно, и то, что он заговорил именно сейчас, странно. — Давайте лучше кистью запечатлеем эту встречу и радость от спасения моей дорогой Таэко, – предложил Хагивара, и по мановению его руки служанки заменили яства на белоснежные листы и три набора для письма. Со стороны сада подул легкий прохладный ветерок, хрустально зазвенели фурины под крышей, вплетаясь в текущую реку музыки. Деревья снаружи шевелились, покачивали тугими бутонами камелии на цвету, а с темного неба медленно сыпались редкие снежинки. Хагивара изящно подхватил рукав и размашисто вывел на бумаге первую строфу: — Снегом укутало сад, Или это чудесный сон – Сливы в цвету. Он посмотрел на свое творение, довольный собой, покивал, а Мацумото уже принялся за ответ. Рукав обнажил хрупкое бледное запястье, когда он обмакивал кисть в тушечницу, и стремительные росчерки рождали новые строки: — Не знает лягушка, о том, Что лето прошло. Напрасно волнует пруд. Хагивара рассыпался в похвале, и лишь Кенте было не до стихов. Он смотрел на лист перед собой и, бездумно макнув кисть, наблюдал, как дрожит на ее кончике темная капля туши. Еще немного и сорвется. — Что вы сочинили, глядя на природу, Куматани-сан? – поинтересовался Хагивара, и Кента будто очнулся. – Должно быть, ваши стихи полны сдержанной утонченности. Кента опустил взгляд, и по спине прошелся холодок. Он не помнил этого, но рука сама вывела строки чужим почерком: «Лжив белоснежный цвет. Лишь снег обагрив, Яростью свою уйму». Мацумото видел, он сидел слишком близко, и Кента торопливо скомкал лист, чтобы не оскорбить хозяина этими дерзкими словами. — Простите мне мою необразованность, – натянуто улыбнулся он. – Позвольте лучше послушать ваши сочинения. — Мой друг скромен и не любит внимание, – вмешался Хизаши. – К тому же ваш талант настолько впечатляющ, что затмевает даже свет этих фонарей. Позвольте мне описать свои чувства в стихах. Кенту затопило горячей благодарностью, которую он сейчас не мог выразить, поэтому лишь кивнул и попросил разрешения покинуть их, чтобы проведать перед сном госпожу Таэко. Прикрылся тем, что будет переживать, если не убедится, что ей не становится хуже после ритуала изгнания. За пределами павильона стало легче. Кента потер налившийся болезненной тяжестью затылок и побрел по тропинке, подсвеченной с обеих сторон, прочь, лишь позже спохватившись, что не узнал, как попасть в дом. Не хотелось бы ломиться наугад. Вздохнув, он решил вернуться в главный двор, для чего было необходимо выбраться к пруду с горбатым мостом, миновать его и уже там попасть в дом через парадный вход. Определившись, Кента немедля последовал плану. Холод ощутимо хватал за лицо, крупные хлопья снега потихоньку устилали садовые тропинки и красиво кружились в свете фонарей. Кента почти дошел до конца разделяющей дворы галереи и остановился полюбоваться гнущимися под тяжестью налипающего снега ветками камелии, как услышал приглушенные голоса – мужской и женский. Говорили неразборчиво, но, выглянув из-за ветвей, Кента узнал Каэдэ. Девушка явно вела непростой разговор, ее собеседник, высокий худой юноша, изрядно распалился и с трудом понижал тон, тогда как она в волнении заламывала руки и трясла головой. |