Книга Искра. Чужая земля, страница 45 – Ирина Савицкая

Она поймала взгляд Михая. Он сидел через две скамьи, глядел на нее поверх чужих голов, и на лице его была улыбка. Не навязчивая, не смущенная — просто теплая, спокойная, какая бывает у человека, когда он смотрит на своих.

Алиса кивнула ему. Он кивнул в ответ.

И этого было довольно.

* * *

Поздно ночью, когда все разошлись, Алиса вышла на крыльцо.

Снег лежал ровный, нетронутый. Луна светила — полная, яркая, заливала двор серебром. Звезды висели крупные, как лампочки, и, кажется, тоже светили.

И вдруг, на дальнем холме, за рекой, она заметила огонек.

Маленький, желтый, как звезда, упавшая на землю. Горел и мигал.

— Костер, — сказала она себе. — Пастухи. Или охотники. Или просто...

Она не договорила. Огонек не уходил. Он смотрел оттуда, с холма, на Каменный Лог.

Алиса поежилась. Вспомнила Влада, которого еще не видела, но о котором знала. Вспомнила Рутгера, который не простит унижения. Вспомнила Лютобора, который может объявиться в любой момент.

— Спокойно, — сказала она вслух. — Завтра будет завтра. А сегодня — первый снег.

Огонек на холме погас.

Или просто показалось.

Алиса постояла еще минуту, потом зашла в избу, задвинула засов, разделась и залезла под тулуп.

Лева тут же пристроился в ногах. Михай уже спал на своей лавке, дышал ровно и глубоко.

— Спокойной ночи, — шепнула Алиса неизвестно кому.

Печь гудела, дышала теплом. За окном лежал снег. Впервые за долгое время ей было по-настоящему хорошо.

Алиса доваривала похлебку, когда во двор влетел Пахом.

Не зашел, не пришел, а именно влетел — шапка набекрень, глаза круглые, борода трясется. Лева, дремавший на крыльце, подскочил, выгнул спину и зашипел на внезапное вторжение.

— Барыня! Там это... там!

— Чего «там»? — Алиса даже ложку не отложила. — Медведь пришел? Рутгер сдаваться? Лева научился говорить?

— Хуже! Там человек! Раненый! У леса ползает!

— Чего же он ползает, а не идет?

— Так нога прострелена! Сам сказал! Еле дополз!

Алиса бросила ложку, накинула тулуп, выскочила. Лева, забыв про обиду, припустил следом — мало ли, вдруг мыши, а вдруг что интересное.

У околицы уже собрался народ. Флора охала, прижимая руки к груди. Мужики крякали, переглядывались. Бабы шептались, крестились украдкой. В центре круга сидел человек — грязный, изможденный, в рваной одежде, которая когда-то была добротной. Одна нога замотана тряпками, сквозь тряпки проступала бурая кровь, уже подсохшая, но оттого не менее страшная.

— Кто таков? — Алиса пробилась сквозь толпу, присела на корточки.

Человек поднял голову. Молодой совсем, лет двадцать пять, не больше. Лицо бледное, измученное, глаз дергается — то ли от боли, то ли от страха. Руки трясутся.

— Из людей я... Рутгеровых, — прохрипел он, сглатывая. — Бежал. Он всех собирает... На вас идти хочет. А я... я не хочу. Там такое... такое...

Он закашлялся, выхаркивая что-то темное. Алиса мельком подумала: "Легкие задетые? Или просто кровь из прокушенной губы?"

— В избу его, — скомандовала она, вставая. — Михай, Спиридон, на руки! Флора, воду грей! Живо!

Мужики зашевелились. Спиридон, крякнув, подхватил раненого под мышки, Михай взял за ноги. Тот взвыл — ногу задели.

В избе Михая раненого уложили на лавку, подстелив тулуп. Алиса разрезала штанину, осмотрела рану. Сквозное, пуля или стрела прошла навылет, кость вроде цела, но грязи намешано — мама не горюй.