Книга Искра. Чужая земля, страница 39 – Ирина Савицкая

— Мясо где хранить? — спросила Алиса у Михая.

— В погребе. У нас погреб есть, старый, под башней. Там холодно, не испортится.

— Тащите. Я потом приду, посмотрю. Сначала раны, потом еда.

* * *

Спиридон сидел на лавке в избе Михая, морщился, но терпел. Алиса промывала его плечо настоем трав — Велена учила, что зверобой и подорожник заживляют лучше любой химии. Воняло травой и немного спиртом — самогон у Феклы нашелся, для дезинфекции.

Михай, стоявший в дверях, усмехнулся.

— У вас бабка, видать, великая женщина была, — сказал он. — И готовить учила, и лечить, и командовать.

Спиридона зашили, замотали чистой тряпицей, накормили похлебкой и отправили спать в свою кузню. Мужики разобрали мясо, утащили в погреб. Флора ушла к себе, унося краюху хлеба для детей.

К вечеру все устали так, что сил не было говорить.

Алиса сидела на крыльце Михайловой избы, смотрела на закат. Лева, наглый, с полным брюхом (ему перепало оленьих обрезков), дрых на коленях.

Михай вышел, сел рядом на ступеньку. Молчал долго, потом сказал:

— В башне у вас печи нет, от камина сейчас мало толку, — добавил Михай. Помолчал. — Замерзнете. К холоду нельзя привыкнуть. К холоду можно только согреться или одеться. А одеваться нечем.

Он встал, открыл дверь в избу, шагнул внутрь. Алиса слышала, как он там возится, двигает что-то. Потом вышел с охапкой тряпья.

— Вот, — бросил ей на колени поверх кота. Лева возмущенно бухнул, но не слез. — Тулуп старый, бараний. Мой. Носите пока.

Он постоял, глядя куда-то в темноту. Потом обернулся:

— Слушайте, барыня... Перебирайтесь сюда. В избу. Замерзнете в башне, и все дела — коту хвост. А здесь печь, тепло. Я на лавке в кухне лягу, вы на кровати в комнате. Лева где хочет, он наглый. Места хватит. А как левое крыло отремонтируем, да камины там выправим, так и поселитесь в комнатах.

Алиса подняла на него глаза. Он смотрел спокойно, без тени того, что можно было бы назвать "намеком". Просто предлагал решение.

— Это неприлично, — сказала она для порядка.

— Кому? — усмехнулся Михай. — Крестьянам? Так они сами вповалку спят, всей семьей на печи. Им наш с вами расклад — тьфу. Спиридону? Он вообще мужик, ему плевать. Рутгеру? А Рутгеру мы не скажем. Да и не сунется он ночью в деревню.

Алиса молчала. Лева поднял голову, посмотрел на нее — иди, мол, не дури.

Через полчаса Алиса сидела на кровати в избе Михая и смотрела, как он возится у печи. Подкидывает дрова, поправляет уголек, вешает котелок с водой.

В избе было тепло и чисто. Стол, лавка, печь огромная, шкаф, рундук для спанья (Михаева лежанка), за стеной собственно кровать — топчан, застеленный овчинами. На стенах — полки с плошками, связки трав, старый лук.

Лева уже освоился — забрался на печь и дрых там, свесив хвост.

Алиса взяла кружку чая, обхватила ладонями. Тепло разливалось по пальцам, по рукам, по всему телу. Она вдруг поняла, что замерзала все эти дни. Каждую ночь. Каждое утро. И только сейчас, сидя у печи, с горячим чаем в руках, начала оттаивать.

Он сидел напротив, глядел в свою кружку. Помолчал, потом спросил:

— А что вы там, в башне, по ночам кричали? Я слышал иногда. Слова непонятные. И плакали. Не по-нашему плакали.

Алиса замерла.

— Сны, — сказала она. — Дурацкие сны. Про то, чего не вернуть.