Книга Искра. Чужая земля, страница 27 – Ирина Савицкая

Кот спрыгнул и пошел не вниз, в овраг, а вдоль края, петляя между деревьями. Минут через десять Алиса увидела то, что иначе не заметила бы: едва заметный лаз в кустах, почти скрытый ветвями.

— Хитро, — признала она.

За кустами оказалась тропа. Настоящая, утоптанная, явно используемая. И через сотню шагов лес расступился, открывая поляну.

Избушка стояла не посередине, как в сказках, а у самого леса, притулившись к огромному валуну, поросшему мхом. Маленькая, старая, но не гнилая — сложенная из крепких бревен, с резными наличниками, на которых угадывались какие-то древние символы. Из трубы вился дымок. Пахло травами — густо, пряно, до сладкой тяжести в голове.

Лева сел у крыльца и замер. Не шевелился, не мяукал. Просто ждал. Алиса перевела дыхание, погладила кота по голове и шагнула вперед.

— Ну, с Богом, — шепнула она неизвестно кому. — Или с кем тут принято.

Алиса сделала шаг к двери, и та открылась сама.

Без скрипа, без усилия, без видимой причины — просто подалась вперед, будто ждала именно этого мгновения, именно этой руки. Алиса замерла на пороге, чувствуя, как по спине пробегает холодок. В ее мире двери сами не открывались. В ее мире вообще много чего не случалось.

— Заходи, — донесся из глубины голос. Старческий, скрипучий, но не злой — скорее усталый, как старая половица, которая знает все шаги в этом доме. — Нечего на пороге маячить. Кот твой пусть заходит, я его знаю.

Лева, не дожидаясь приглашения, шмыгнул внутрь с таким видом, будто всю жизнь здесь прожил и только отлучался по своим кошачьим делам. Алиса шагнула следом, и дверь за ней закрылась так же бесшумно, как открылась.

Внутри оказалось темно, но темнота эта была не пугающей, а уютной — той особенной, пещерной темнотой, в которой глазу есть за что зацепиться. В углу уютно гудела печь — настоящая, сложенная, рабочая, с пузатыми боками и жаром, от которого по комнате разливалось ровное, ласковое тепло. Алиса с завистью задержала на ней взгляд: у нее самой пока была только груда камней и надежда.

Пахло здесь так, что голова шла кругом. Сушеные грибы — узнаваемо, по-домашнему. Мята — свежо, зелено. И еще что-то неуловимое, древнее, как сама земля: запах сухой травы, старого дерева, воска и еще чего-то, чему Алиса не знала названия, но что узнала бы из тысячи. Запах силы.

Старуха сидела у окна на лавке и пряла.

Руки ее двигались сами собой — отдельно от тела, отдельно от мыслей, повинуясь ритму, который был старше нее самой. Веретено жужжало, нить ложилась ровно, и в этом монотонном движении было что-то завораживающее, почти магическое. Так прядут, когда пряли всегда. Так прядут, когда время течет мимо, не задевая.

Сама она оказалась маленькой, сухой, сгорбленной — таких старух Алиса видела в деревнях, они похожи на грибы-сморчки, сморщенные и древние. Длинные седые волосы заплетены в тонкую, как мышиный хвостик, косу. Лицо в морщинах — глубоких, как трещины на старой коре.

Но глаза...

Глаза были молодые.

Черные, острые, живые — они смотрели на Алису из этого морщинистого лица, и в них читалось все: знание, сила, терпение и что-то еще, чему Алиса не могла подобрать названия. Может быть, мудрость. Может быть, память веков.

— Здравствуй, — сказала старуха, не отрываясь от прялки. Веретено продолжало жужжать, нить продолжала ложиться. — Садись. Говори, зачем пришла.