Книга Искра. Чужая земля, страница 136 – Ирина Савицкая

— За тех, кто погиб, — сказал он громко. — Они отдали жизнь, чтобы мы жили. Помянем.

Все выпили. Кто-то всхлипнул.

— И за тех, кто выжил, — продолжил Лютобор. — Мы показали им сегодня, что здесь не просто деревня. Здесь — сила. Здесь — люди, которые не бегут, а бьются. Здесь — хранительница, которая не прячется, а идет в бой.

Он посмотрел на Алису. В его взгляде было что-то, от чего у нее внутри екнуло.

— За нас, — сказал он. — И за то, что мы выстоим. Что бы ни пришло.

Все выпили снова. Тишина стала чуть теплее.

* * *

Костер догорал, угли мерцали алым, и в этом теплом полумраке даже холодная зимняя ночь казалась уютной. Люди разошлись по домам — уставшие, сытые, умиротворенные после долгого дня. Где-то в деревне лаяли собаки, перекликались бабы, но здесь, у костра, было тихо. Только дрова потрескивали, да Лева посапывал на коленях Алисы, свернувшись теплым клубком.

Она смотрела на угли, и мысли ее текли медленно, как смола. Слишком много всего случилось за последние дни. Суд. Бой. Исцеление. Возвращение. Тело ныло от усталости, но внутри было странное, светлое спокойствие.

Из темноты вышел Лютобор. Она не слышала его шагов — он умел двигаться бесшумно, как все воины, привыкшие к засадам и ночным дозорам. Просто вдруг оказался рядом, сел на бревно, придвинулся близко — так, что плечо почти касалось плеча.

Молчал долго. Смотрел на огонь так же, как она. И в этом молчании было что-то... теплое. Доверительное.

Алиса чувствовала его рядом — большое, горячее тело, от которого шел жар даже сквозь тулуп. Чувствовала запах — дым, лошадиный пот, железо и еще что-то, только его, Лютоборово, отчего почему-то щемило в груди.

— Я остаюсь, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, но твердо.

Алиса повернула голову. В свете углей его лицо казалось вырезанным из темного дерева — резкие скулы, глубокие тени под глазами, упрямая линия рта. И глаза — в них отражались угли, и в этом отражении было что-то такое, от чего сердце пропустило удар.

— Лютобор... — начала она.

— Я знаю, — перебил он тихо. Не грубо — мягко, будто боялся, что слова рассыплются, если сказать их громко. — Я знаю, что вы не моя женщина. Пока не моя. Может, никогда не будете моей.

Он протянул руку — медленно, давая ей возможность отстраниться, — и взял ее ладонь в свою. Пальцы его были горячими, чуть шершавыми, в мозолях от меча, и от этого прикосновения по спине Алисы пробежали мурашки.

— Но я хочу быть рядом, — продолжал он, глядя не на нее, а на их переплетенные пальцы. — Защищать. Помогать. Строить. Это все, что я могу дать. И это все, что прошу — позволить мне остаться. — продолжал он, медленно поднося ее руку к губам и целуя кончики пальцев. Затем прижал ее ладонь к своей щеке.

Он поднял глаза. Встретил ее взгляд.

И в этом взгляде не было игры. Ни капли. Только правда — голая, тяжелая, мужская правда, от которой у Алисы перехватило дыхание.

— Ты богат, — сказала она тихо. Голос сел, пришлось откашляться. — У тебя земли, люди, деньги. Ты мог бы жить в столице, в роскоши, с любой женщиной.

— Мог бы, — кивнул он, и в уголках его губ мелькнула усмешка — горькая, но теплая. — Но не хочу.

Он сжал ее пальцы чуть крепче.

— Я хочу здесь. С вами. Потому что вы — первая за многие годы, кто смотрит на меня не как на кошелек с деньгами и не как на титул.