Книга Искра. Чужая земля, страница 118 – Ирина Савицкая

Впереди был лес. Дорога. Дом.

Лютобор правил лошадьми молча. Он сидел рядом, широкоплечий, спокойный, уверенный, и только изредка пошевеливал вожжами. Сани поскрипывали на морозе, полозья пели свою бесконечную песню, ветер свистел в оглоблях.

— Не жалеете? — спросил он вдруг, не оборачиваясь.

Голос его прозвучал глухо — то ли от мороза, то ли от чего-то другого, что он не хотел показывать.

— О чем?

— О столице. — Он чуть повернул голову, покосился на нее. — Там можно было остаться. Дом, деньги, влияние. Вас бы приняли. После суда, после чуда с посохом — вы теперь знаменитость. Люди бы к вам потянулись.

Алиса усмехнулась. Усмешка вышла невеселой, но честной.

— Приняли бы, — сказала она. — Как диковинного зверя. Смотреть, тыкать пальцем, ждать, когда я сделаю что-нибудь этакое. А как только надоест — забыть. Нет уж.

— А если бы Влад предложил остаться?

Вопрос повис в морозном воздухе, как маленькое облачко пара.

Алиса почувствовала, как Лева на коленях напрягся. Кот всегда чувствовал, когда речь заходила о важном.

— Влад — инквизитор, — сказала она после паузы. — У него работа. Долг. Служба. У меня — жизнь. Это разные вещи.

— Разные, — согласился Лютобор, но в голосе его проскользнуло что-то — недоверие? Сомнение? — И все же он на вас смотрит... не как на работу.

Алиса промолчала. Она тоже это видела. Тот взгляд в молельне, когда он сказал: «Вы другая». Дрожь в голосе, когда он подтверждал ее правоту в суде. То, как он вышел на крыльцо проводить их — и стоял, пока сани не скрылись из виду.

Но вслух она сказала другое:

— Мало ли, кто на кого как смотрит. Важно, кто рядом, когда припечет.

Лютобор хмыкнул. Дернул вожжу, правя лошадей чуть левее, объезжая сугроб.

— А ты? — спросила Алиса прямо. Повернулась к нему всем корпусом, заглянула в лицо. — Чего ты хочешь, Лютобор? Зачем с нами едешь?

Он молчал долго.

Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Лошади бежали ровно, сани поскрипывали, ветер свистел. Лева на коленях зевнул, показав розовый язык и острые клыки, и снова уткнулся носом в тулуп.

— Не знаю, — признался он наконец.

Голос его звучал глухо, но в этой глухоте не было защиты — была честность. Редкая, почти болезненная.

— Хотел бы сказать, что из чувства долга. Или вины. Или чтобы защищать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Но врать себе — плохо кончишь. Я пробовал. Не помогает.

— А не врешь?

— А не вру — просто не знаю. — Он повернулся к ней, и Алиса увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Усталость? Тоску? Надежду? — Дома у меня нет. Жены нет. Детей нет. Дела... дела можно вести откуда угодно. Из столицы, из Лога, из леса — неважно.

Он помолчал, глядя на дорогу.

— А вы... — начал и запнулся. Поправился: — Ты первая за много лет, кто не смотрит на меня как на кошелек с деньгами или как на врага.

— И как же я на тебя смотрю?

Он встретил ее взгляд. Прямо, открыто, без тени насмешки.

— Как на человека, — сказал он тихо. — Странно, да?

Алиса молчала.

Сердце ее стукнуло раз, другой — и забилось ровнее. Она смотрела на этого большого, сильного мужчину, который только что признался в самом страшном — в том, что он просто человек. Со своей болью, со своей пустотой, со своей надеждой.

— Не странно, — сказала она наконец. — Нормально. По-человечески.