Книга Убийство в Розовом павильоне, страница 38 – Альфред Мейсон

— Я ненавижу подобные публикации, — сказал Рикардо.

И жалеете четыре тысячи франков, — сказал Гано. — Что же мне было делать? Поставь я здесь свое имя, те, кого мы так жаждем поймать, а они, поверьте мне, первыми прочтут это объявление, узнают, что я, великий Гано, ищу их, а я не желаю, чтобы они это знали. К тому же, — и он снова заговорил серьезно, — зачем отравлять жизнь мадемуазель Целии, сообщая всему миру, что полиция ее ищет? Мы успеем это сделать тогда, когда она предстанет перед уголовным судом.

— Когда вы послали это объявление?

— Я написал письмо в то время, как мы завтракали, — сказал Гано. — Письмо я отправил Бенару и просил его немедленно послать по телеграфу это объявление.

— Но вы не сказали нам об этом ни слова, — недовольным тоном заметил Рикардо.

— Нет! Разве я неправильно поступил? — спросил Гано с оттенком самодовольства в голосе. — Вы запретили бы мне пользоваться вашим именем.

— О, так далеко я не захожу, — сказал Рикардо уклончиво.

Негодование его мигом улетучилось. В голосе у него мелькнуло приятное предвкушение того, что объявление сделает известным его имя. Он поспешил встать с постели.

— Располагайтесь, пожалуйста, поудобнее в гостиной, пока я приму ванну.

— С удовольствием, весело ответил ему Гано. — Я уже распорядился, чтобы мне подали мой утренний шоколад. Я питаю надежду, что вам скоро принесут телеграмму. Газету эту продавали вчера вечером на улицах Женевы.

Рикардо с необыкновенной поспешностью оделся и присоединился к Гано.

— Еще ничего нет? — спросил он.

— Нет! Шоколад здесь очень хорош… несравненно лучше, чем у меня в отеле.

— Боже милостивый! — воскликнул Рикардо, который весь дрожал от возбуждения. — Вы так спокойно говорите о шоколаде, тогда как моя чашка дрожит у меня в руках.

— Я вынужден снова напомнить вам, что вы — любитель, а я, мой друг — профессионал.

— Но по мере того, как проходило время, улетучивалось понемногу и его профессиональное спокойствие. Он вздрагивал при малейшем звуке шагов в коридоре, чуть не каждую минуту выглядывал из окна, не курил, а просто пожирал свои сигары.

В одиннадцать часов лакей Рикардо принес, наконец, телеграмму. Рикардо поспешил схватить ее.

— Спокойствие, мой друг! — сказал Гано.

Дрожащими руками Рикардо вскрыл телеграмму и моментально вскочил со стула. Безмолвно передал он ее Гано. Она была прислана из Женевы и гласила:

«Ждите меня после трех. Марта Гобин».

— Не послать ли за Везермиллем? — спросил Рикардо.

Гано пожал плечами.

— Как хотите. Если вы находите, что будет лучше заставить мучиться вашего приятеля в ожидании приезда Марты Гобин, а затем, быть может, еще больше страдать от тех сведений, которые она сообщит нам, тогда пошлите за ним. Если же, с другой стороны, вы думаете, что лучше оставить Везермилля в покое, пока мы сами узнаем, в чем дело, оставим его в покое. Вам решать.

— Хорошие вести не сделаются хуже, если он подождет их несколько часов, — сказал Рикардо. — А плохие все же лучше подождать.

— Да, — сказал Гано. — Я был уверен, что вы так решите. Итак, в три часа вы захватите меня на машине из моего отеля? Мы отправимся на станцию и увидим там приехавших этим поездом. Это даст нам некоторое понятие о той особе, с которой мы будем иметь дело.

В три часа Рикардо подъехал к отелю Гано на своей машине, и оба отправились на станцию. Они остановились у выхода. Внимание их сразу привлекла находившаяся среди пассажиров женщина средних лет, небольшого роста и, видимо, очень полнокровная. Она была одета чисто, но черное платье ее было поношено, а перчатки заштопаны; она, видимо, куда-то очень спешила. Выйдя со станции, она спросила комиссионера: