Книга Доктор Аддер, страница 94 – Кевин Уэйн Джеттер

И тогда падение прекратилось. В нем больше не было нужды. В этот момент мы с ним полностью разделились; существовал теперь лишь один из нас, и я мог дальше покоиться на диване в безмятежности детства – вечно. Реки крови никогда не протекут по его рукам; отравленные разумы не раскроются перед внутренними очами. Не будет больше никакого доктора Аддера; я стер его. «Я останусь лежать здесь, – твердил я себе. – Я буду хорошим мальчиком».

Я не знаю, сколько времени прошло, но, когда этот момент был достигнут, течение времени словно остановилось. Старуха затрачивала на перемещения по комнате условные дни, ее бормотание граничило с инфразвуком. Еда, которую она вкладывала мне в рот, ползла к анусу неспешней ледников. Мне мерещилось, что путешествие пищи по моим кишкам занимает недели и я могу проследить его в мельчайших деталях. Голоса из телевизора облекали меня густой пастой, колебания воздуха теплыми поцелуями контрабаса шуршали в моих ушах. Девушка рядом с ящиком стала недвижимой скальной формацией, вечной и бесстрастной.

Думаю, я умирал. Оставалось конечное время до мига, когда мое сердце, зачуяв эту окончательность, перестало бы биться. Легкие прекратили бы наполнять воздухом тело слизняка, которым я становился. Разум растекался по сладостной пустоте. В роли бесстрастного наблюдателя следил я за гонкой на истощение: кто остановится первым – мое сердце или постепенно тормозившееся субъективное чувство времени?

Но спустя, как мне показалось, годы после того, как я достиг конца своего падения, что-то произошло. Случись нечто выходящее за рамки внутрикомнатной рутины (например, выпади из руки старухи блюдо, которое она подносила мне или слепой девушке, или раздайся какие-нибудь странные шумы на улице), субъективное время слегка ускорилось бы, вбирая в себя это событие, и затем снова сбавило бы темп. В этом случае, однако, мое лицо было обращено к телевизору – явление более или менее обычное, – и люди внутри него ползли в статичном танце, смеялись протяжными ухающими раскатами. Девушка сидела на корточках у ящика, слепая и глухая, сильно нажимая на него ладонями. За последние несколько веков моих наблюдений она все чаще стала прибегать к такой практике – быть может, предполагал я, оттого, что из-за моего присутствия внимание, уделявшееся ей ранее старухой, ослабло.

Вдруг картинка на экране брызнула ослепительными сполохами белого света и статики. Потом вернулись персонажи ситкома, но искаженные, рябившие. Они медленно выгибались и проплывали мимо, тела сокращались и вытягивались в эротических фрикциях, динамики телевизора скрипели и завывали. Старуха, сидящая в грязном кресле без обивки у телевизора, вскрикнула, и голос ее преодолел все октавы, от басов до воя сирены, прежде чем вернуться к нормальному диапазону восприятия.

— Убирайся оттуда! – завизжала она, вскочила и стала оттаскивать слепую девушку от ящика; та сжалась в комок, закрываясь костлявыми ручками и когтеобразными пальцами. Старуха в неистовстве затрясла девушку, исторгая предупреждения, угрозы и проклятия; лицо ее жертвы моталось из стороны в сторону, не меняя пустого выражения глухоты. Наконец карга выбилась из сил, ее волну ярости разбило о мол каменного лица девушки. Старуха швырнула слепоглухонемую через комнату, на мой диван, и выбежала за дверь.