Книга Дедушка влюбился, страница 194 – Юрий Поляков

Непонятно как, но пальцы Инны незаметно оказалась в моей ладони. Теперь, дожив до звания «дедушки» и почти достигнув финала половой жизни, я пришел к выводу: по тому, как ведет себя девичья рука, очутившись в твоей пятерне, можно предсказать, как эта женщина будет содрогаться в твоих объятьях, да и вообще, как сложатся ваши будущие отношения, в том числе семейные, если до этого, конечно, дойдет.

По вечерней июньской Москве мы пошли переулками к «Арбатской», из-за Инниных каблуков двигались медленно, часто останавливаясь, а неподалеку от дома со львами сели в тесном скверике под сиреневым кустом с набухшими, светящимися в темноте гроздьями. Стригунья положила мне на плечо голову, всем своим видом давая понять, что не возражает против парочки дружеских поцелуев. А я, помня предостережения доктора Абовяна, держал себя в руках, напевая вполголоса:

— Ты не смешной, ты скучный! – обиделась Абросимова и заспешила домой.

«Вокзал – несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук» – был по-вечернему немноголюден. Электричка шла до Сергиева Посада, и я успел вскочить в вагон буквально за минуту до отхода. Такие, почти ускользнувшие, но в последний момент ухваченные за хвост возможности с детства вызывали в моей душе прилив незатейливого оптимизма и ощущение врожденной везучести. Вот и сегодня при полном крахе всех надежд мелкие дорожные удачи сопутствуют мне: свободных мест оказалось в избытке, я сел у окна, по ходу поезда – не люблю ехать спиной вперед, есть в этом некая онтологическая нелепость.

Машинист прохрипел полупонятную скороговорку, я расслышал только: «…следует со всеми остановками, кроме Москвы-3, Яузы и Лося…» Странно все-таки: звукозапись и аудиотехника в наши дни достигли таких заоблачных высот, что из какого-нибудь безголосого Поленова можно при помощи технических манипуляций соорудить Карузо или Собинова, а из писклявой Кончиты Пиявской Лолиту Торрес или Ирину Архипову. Но вагонное радио, как и полвека назад, по-прежнему шипит, трещит, скрипит, бормочет что-то невразумительное.

Состав передернулся, словно от отвращения к предстоящему маршруту, и пополз вдоль перрона, набирая скорость. Пивной хмель у меня обычно переходит в тоскливую сонливость, но сегодня, как на грех, я чувствовал в теле постыдную неугомонность – из-за «Елды-батыра». За окном потянулись, теряясь в темноте, привокзальные пакгаузы, потом замелькал иллюминацией лучший город Земли. Во времена моей молодости ярко освещенные центральные кварталы быстро заканчивались, далее шли небогатые огнями спальные районы, а потом сразу подступали черные леса с короткими проблесками полустанков, переездов, деревень и поселков.

Теперь же корпуса, сияющие, как на праздник города, идут почти до Лысогорья. Боже, сколько же электричества тратится на эту ослепительную роскошь! Советская власть была не в пример экономнее, хотя киловатт в ту пору стоил, если не ошибаюсь, всего четыре копейки, и то соседи по коммуналке пороли потомственного интеллигента Васисуалия Лоханкина, чтобы выключал за собой лампочку в уборной. А теперь море огней! Какой-то взбесившийся Куинджи! Откуда, скажите мне, такая дикая расточительность в стране, где на среднюю пенсию можно прокормить разве что кошку или небольшую собаку?