Книга Дедушка влюбился, страница 182 – Юрий Поляков

…На улице была ночь, ядовитой желтизной оплывали фонари. На небе дрожало крошево звезд. В проулке, у стены Виктора Цоя, фанаты поминали своего заунывного гения, передавая друг другу большую бутылку водки. Я, как обычно, направился к «Смоленской», с трудом отвязавшись от цыганки, она сначала восторгалась моей счастливой наружностью, суля мне любовь юной красотки и кучу отпрысков, а потом, не получив мзды, прокляла за жадность, пожелав, чтобы у меня отсохло самое главное для мужчины. Но подобные угрозы в эпоху виагры и «Елды-батыра» нас, полупенсов, не пугают. Главное, чтобы сахар не зашкаливал, инсульт не долбанул, инфаркт не шарахнул и онкология где-нибудь не завелась. Великий шутник Михаил Светлов в ресторане Дома литераторов острил перед смертью: «Принеси-ка мне, Дуся, пару пива, а раков не надо – уже имеется…»

Слева показался бронзовый Окуджава, выходящий из символической арки, как из подворотни. Похож! Таким я его и запомнил: тощий, сутулый, с высокими залысинами и совиными бровями. На тонких ножках востроносые ботиночки. Под мятым пиджаком пуловер и сорочка с расстегнутым воротом – по тем временам признак творческой свободы, в отличие от строгого галстука – свидетельства лояльности. В кармане газета, свернутая в трубку, наверное, «Литературка». Но почему бард вышел из дому без гитары? Он же на сцену без нее никогда не поднимался. Да и вообще, его стихи глазами читать невозможно: интеллигентский рахат-лукум. А вот когда запоёшь, совсем другое дело: «Виноградную косточку в теплую землю зарою, и лозу поцелую, и спелые гроздья сорву…» или «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке…» Интересное все-таки поколение шестидесятники, всю жизнь взывали к милосердию, обличали «век-волкодав» и «наследников Сталина», а потом скопом за милую душу подписали гнуснейшую петицию «Раздавить гадину!». И танки били прямой наводкой по Белому дому. Я помню. Видел. Свинок (он окормлял мятежных депутатов) мне потом рассказывал, как там людей снарядами в клочья разносило и по стенам размазывало…

Как-то мы делали на «АРТ-канале» сюжет «Памятник рукотворный»: останавливали прохожих и на камеру спрашивали, показывая снимок мемориального истукана: «Это кто?» Высоцкого и Есенина опознавали почти все, Маяковского – каждый второй, Бунина – каждый пятый, Окуджаву – один из восьми. Вообще-то, есть такой государственный закон: о мемориальной доске можно хлопотать лишь через пять лет после смерти знаменитости, а заикаться о памятнике – аж через десять годков. И правильно: за этот срок становится ясно, заслуживает ли усопший своего бронзового двойника или нет. Большинство былых кумиров рассасываются за пять лет, как ложная беременность, а уж через десять и следа не остается.

Готовясь к передаче, я серьезно влез во все эти монументальные хитрости и выяснил, что под нажимом рыжего Чубайса Ельцин подписал указ об увековечении памяти Окуджавы через неделю после смерти барда – летом 1997-го, а открыли монумент через пять лет после кончины. «Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста, шофер автобуса – мой лучший друг!» Значит, торопились. Зачем? Боялись, что забудут, кто сочинил про «часовых любви» и «дежурного по апрелю»? Или же не были уверены, сколько сами продержатся у власти. Но ведь должна же быть какая-то разумная очередь за славой?