Книга Дедушка влюбился, страница 165 – Юрий Поляков

У меня все было готово к возвращению домой: парадка с надраенными классными значками, дембельский чемодан с подарками – три леопардовых пледа за 15 марок каждый: маме Кате, тете Гале и тете Зое. Инне я вез чудо-ножницы, она же не забывала меня, регулярно писала, даже иногда вкладывала в конверты снимки своих наиболее удачных конкурсных «стриг». Парни на фотках были разные, некоторые просто «аленделоны», не пьющие одеколона. Впрочем, «Наутилус» возник позже. Кто из них несостоявшийся жених, я так и не понял, во всяком случае, никого, напоминающего актера Нилова в фильме «Три плюс два», я не обнаружил.

О заведующем секции «Новоарбатского» гастронома Стригунья в письмах больше не упоминала, а когда я спрашивал, была ли свадьба или хотя бы «пробная брачная ночь», отшучивалась. К этим «манекенам» я испытывал легкую неприязнь, подозревая, что кто-то из них мог проникнуть в курчавую тайну, которую я случайно подсмотрел, кружа Инну, одарившую меня воблой. Однажды, накануне дембеля, я видел сон, как от придорожной скамейки уношу девушку, очень похожую на Абросимову, в лесные чащи, где «зацеловываю до смерти, изминаю, как цвет» по той простой причине, что «пьяному от радости пересуда нет». Бром к тому времени, видимо, перестал действовать на мой молодой организм. Иногда я задумывался: почему, собственно, не смог «перевлюбиться» ни в Марину Резникову, ни в симпатичную парикмахершу, ко мне явно неравнодушную. Ведь не случайно же она спросила меня тогда про трусики… Почему, почему? Да потому что на пике чувства все мы однолюбы, но потом это проходит.

Для отца и друзей у меня были припасены сувенирные пивные кружки и стопки с гербом Берлина. Себе я припас две книги, купленные в гарнизонном киоске, «Кюхлю» Юрия Тынянова и «Кола Брюньона» Ромена Роллана. Первая была прочитана еще в восьмом классе, словесница Марина Анатольевна очень советовала. Я взял тогда ее в школьной библиотеке, пришел в восторг, следя за проказами лицеистов, хотя, конечно, их амурные похождения описаны лишь намеками. Другое дело – у Вересаева! А вот роллановскую вещицу я проглотил уже в армии, она меня сильно возбудила, хотя многого тогда в ней я не понял по молодости. Перечитывал потом не раз – гениальная вещь!

Накануне отправки нам устроили шмон. Интересное зрелище: деды стоят в две шеренги лицом друг к другу, перед каждым на брусчатке лежит открытый дембельский чемодан, а по узкому проходу медленно идут капитан Лекарев и прапорщик Гринь, внимательно осматривая содержимое нашего багажа: вдруг кто-то патроны-трассеры или боевую гранату задумал на память из ГСВГ домой увезти? Задержавшись возле меня, комбат с интересом оглядел мои трофеи, одобрительно кивнул, заметив книги, затем взял в руки дембельский альбом, открыл и прочитал написанные крупными печатными буквами стихи, их прислал накануне нескромный Котомкин:

Под строчками по моей просьбе Марик Сутин нарисовал гуашью «деда» в брюках-галифе, распираемых восставшей плотью с такой силой, что пуговицы, сорвавшись с ширинки, летят, как пули, в грудасто-губастую фифу, изображенную рядышком. Холостой комбат покраснел, нахмурился, и хотя альбом мне вернул, стало ясно: художнику, отслужившему только год, влетит. Сутин, числившийся писарем, пристроился оформителем в клубе. На срочную службу он загремел, когда его отчислили из Суриковки за пьянство, домогательства натурщиц и злобные карикатуры на преподавателей, включая ректора Бондаренко, академика живописи. В армии Марик тоже не просыхал, пиво и шнапс у него не переводились: за композицию гуашью или пером в альбоме он брал 15 марок, а за разрисованную по грунтовке крышку чемодана – 25. У него даже прапора до получки деньги занимали.