Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 36 – Дмитрий Овсянников

Увлеченный работой, художник, казалось, забыл обо всем на свете, и последние события в доме Праховых прошли мимо него. И теперь, когда Врубель наведался в особняк профессора, намереваясь поделиться с Адрианом Викторовичем неожиданной удачей, он был поражен непривычной тишиной. Казалось, она начинается даже не в прихожей, а на самом крыльце. Тишина ощущалась явственно, и было в ней что-то тревожное.

Как это часто бывало, его встретил Коля – старший сын Праховых. Коля собирался учиться на художника и вскоре подружился с Врубелем. При встречах мальчик не скрывал радости – молодой живописец представлялся ему настоящим мастером, умудренным годами и опытом. У Врубеля уже возник своеобразный обычай: если его встречал на пороге именно Коля, Врубель приветствовал мальчика весьма церемонно, как если бы Коля был привратником в королевском замке, а Врубель – странствующим рыцарем. Снова и снова Коля с удовольствием включался в эту игру, а Врубель всякий раз изобретал новые цветистые реплики. Сегодня же мальчик смотрел угрюмо. Врубель удивился – он впервые видел Колю таким тихим и растерянным. Высокопарная приветственная речь оборвалась, едва успев начаться.

— Что случилось, дружище? – спросил художник. – На тебе лица нет!

— Ничего, – шмыгнул носом Коля.

— У себя ли Адриан Викторович? – поинтересовался Врубель.

— Уехал. Будет только завтра.

Художник удивился еще больше – он встречался с Праховым совсем недавно, и тот ничего не говорил о предстоящем отъезде. Следующий вопрос прозвучал сам собой:

— А Эмилия Львовна?

— Маменька у себя, – сухо ответил мальчик.

— Здорова ли?

— Вполне. Только…

— Я должен видеть ее.

Мальчик то ли молча согласился, то ли просто не успел возразить. Решительными шагами Врубель прошел в гостиную – оттуда доносились звуки фортепиано. Художник шел словно по наитию, как если бы его вела чья-то незримая, но уверенная рука. Врубель ни на минуту не сомневался, что играет Эмилия – ее манеру он мог бы различить среди игры десятка других исполнителей. Тем более теперь, когда играли уже знакомый романс «Гори, гори, моя звезда». Но музыка звучала иначе!

Эмилия сидела за фортепиано. Поначалу Врубелю показалось, что на хозяйке надето простое домашнее платье, но, едва успев приглядеться, он с удивлением понял, что принял за платье ночную сорочку. Эмилия сидела с голыми руками, прикрыв плечи пестрой синей шалью, рассыпав по спине и плечам неубранные черные волосы. Она играла, даже не заглядывая в ноты – в них опытной пианистке не было никакой надобности. Листы нот были разбросаны по полу, и внимательный глаз замечал с первого взгляда, что их не просто уронили, а именно разбросали, швырнули со всего размаху. Эмилия играла, глядя перед собой невидящими глазами, играла сосредоточенно и сердито. Женщина, казалось, готова была взорваться от клокотавшего внутри гнева, но выпускала его осторожно, тонкой струйкой, стараясь уловить гнев на выходе и обратить его в музыку. От этого и звуки романса, пускай и искусно сыгранного, выходили разъяренными.

Врубель замер. Он не ожидал увидеть подобное зрелище – грозное или прекрасное, но не предназначенное для постороннего взгляда. Художник стоял, смотрел и слушал, не произнося ни слова. Мысль о том, что ему здесь не место, возникла и тут же исчезла, заглушенная чувством тревоги. И вместе с тем – непреодолимым восхищением.