Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 17 – Дмитрий Овсянников

Чистяков удивлял много и охотно, но делал это не ради чудачеств. И даже не ради того, чтобы сбить спесь со студентов, хотя временами случалось и такое. Профессор обучал будущих художников и попутно сам изучал каждого, стараясь отыскать и развить то уникальное, то самое сильное, что было заложено в каждом от природы и скрыто до поры до времени. Как сказочный гном отыскивал в толще горной породы глубоко залегающие рудные жилы, так и Чистяков открывал и развивал таланты своих учеников. Профессор даже внешне походил на гнома – невысокий, но крепкий, как говорили, ладно скроенный, с длинной бородой и усами, скрывающими рот. Крупная голова казалась еще больше из-за высокого лба с обширными залысинами, а голубые глаза смотрели из-под кустистых бровей с каким-то неповторимым веселым вниманием ко всему, на что бы ни упал взгляд.

Он был суров, но никто не назвал бы его педантом или, хуже того, тираном. Ни один язык не повернулся бы сказать такое о добродушном и веселом человеке, сыпавшем прибаутками, которые часто становились среди учеников крылатыми: «Будет просто, как попишешь раз со сто!», «Верно, да скверно!». Вместе с тем, если Чистяков увлекался и начинал рассуждать вслух, менялась и его речь. В таких случаях она превращалась в речь ученого, подлинного знатока искусства.

Чистяков помогал ученикам найти свое, и сам искал свое, искал до конца жизни. Уроженец Тверской губернии, выпускник Академии, автор множества полотен, любое из которых можно было смело назвать шедевром, Чистяков пытался выразить нечто понятное ему одному в главной работе своей жизни – «Мессалине». К ней мастер обращался снова и снова. Чистяков прожил долгую жизнь, однако завершить работу над «Мессалиной» ему было не суждено.

Способный изобразить что угодно с фотографической точностью, Чистяков, к удивлению коллег и учеников, был противником такого подхода в рисунке и живописи. Всем была известна его фраза: «Так натурально, что даже противно!»

— Отчего вы говорите так, Павел Петрович? – спросил однажды Врубель.

— Оттого что время настолько точных изображений уходит, – охотно ответил Чистяков. – Когда-то они высоко ценились. Ты наверняка помнишь историю о том, как состязались в искусстве двое живописцев в Элладе – я позабыл их имена. Пусть зовутся Анакреон и Эвримах.

— А я и не знал никогда, – честно признался Врубель. – Ни имен, ни истории.

— Ну так послушай. Анакреон вызвал на состязание Эвримаха. Анакреон изобразил гроздья винограда столь искусно, что к написанным ягодам слетелись птицы и принялись клевать, до последнего не понимая обмана. Когда настал черед Эвримаха показать свое произведение, он пригласил соперника к себе в мастерскую. «Где же картина?» – спросил Анакреон. «Здесь, за занавесью. Отодвинь и взгляни!» – ответил Эвримах. Анакреон прикоснулся к занавеси, но рука его лишь скользнула по краске. Самая занавесь была написана на стене! Анакреон искренне изумился и признал себя побежденным. Еще бы, он сумел обмануть лишь неразумных птиц, а Эвримах – человека, причем искусного художника.

— Но ведь столь высокое мастерство – это то, к чему стоит стремиться, верно?

— Верно, да скверно, – досадливо зашевелил усами Чистяков. – Во времена Эллады об умельцах такого рода слагали легенды. Видишь сам, эти побасенки даже дошли до наших дней. Сейчас этому учат повсюду. На такое способен любой студент Академии, а начни перечислять мастеров недавнего прошлого, отличившихся именно этим – вот те крест, пальцев не хватит! Причем на руках и ногах, вместе взятых, так-то, батенька. Мало того, изобрели и сейчас вовсю используют фотографические аппараты.