Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 157 – Дмитрий Овсянников

— Вы хотите сказать, доктор, что я должен сократить сеансы работы?

— Само собой, Михаил Александрович, но не только это. Я бы не рекомендовал вам обращаться к мистическим темам – сейчас это оказывает чрезмерную нагрузку на ваше душевное здоровье. Обратите внимание на окружающую натуру – ее предостаточно даже в этих стенах. Попробуйте заняться натюрмортом, портретами людей, да хоть теми пейзажами, что видно во дворе и за окном. Упражнения такого рода пойдут вам на пользу. А кроме того, рекомендую соблюдать режим сна и регулярно питаться.

Врубель послушно принялся выполнять рекомендации врача, и вскоре у него накопилось множество рисунков всего того, что окружало его в больнице. Правда, спать в положенное время упрямый художник так и не приспособился.

По рекомендации профессора Сербского Врубеля перевели в лечебницу доктора Усольцева.

Лечебница открылась на окраине Москвы всего пару лет назад и больше была похожа не на больницу, а на санаторий. В своей методе костромской врач Федор Арсеньевич Усольцев полагался, кроме прочего, на целительную силу радости, и один из приемов его работы заключался в том, чтобы пациенты меньше ощущали себя больными. В стенах лечебницы они больше напоминали гостей доктора. Здесь находилось место и для творчества, и для домашних концертов, и даже для небольших праздников.

В лечебнице Усольцева Врубель оживился и повеселел. Неподалеку от больницы поселилась Надежда и вместе с ней любимая сестра художника Анна. Врубель виделся с ними каждый день и больше не изводил себя тревогой за родных и близких. Он вдохновенно рисовал и писал – большей частью, цветы и портреты.

«Часто приходится слышать, что творчество Врубеля – больное творчество, – писал Усольцев, вспоминая своего знаменитого пациента. – Я долго и внимательно изучал Врубеля, и я считаю, что его творчество не только вполне нормально, но так могуче и прочно, что даже ужасная болезнь не могла его разрушить. Творчество было в основе, в самой сущности его психической личности, и, дойдя до самого конца, болезнь разрушила его самого. С ним не было так, как с другими, что самые тонкие, так сказать, последние по возникновению представления – эстетические – погибают первыми; они у него погибли последними, так как были первыми. Это был настоящий творец-художник. Он знал природу, понимал ее краски и умел их передавать, но он не был рабом ее, а скорее соперником».

Через два месяца, в августе, Надежда получила ангажемент в Мариинский театр, и Врубель, выписавшись из клиники, вместе с женой последовал в Санкт-Петербург.

На прощание он подарил доктору Усольцеву портрет с дарственной надписью:

«Дорогому и многоуважаемому Федору Арсеньевичу от воскресшего М. Врубеля».

Чуть больше полугода Врубели провели в Санкт-Петербурге. Друзья, встречаясь с Михаилом Александровичем, радовались, слушая его речь – спокойную и рассудительную речь здорового человека. Иным не верилось, что совсем недавно Врубель был безумен и метался в бреду. Но также любой, кто знал Врубеля раньше, замечал, как сильно постарел и осунулся тот, кого они помнили осанистым красавцем, казалось бы, неподвластным возрасту.

Как и в прежние времена, Врубель изысканно одевался, в обществе держался учтиво и не отличался многословностью. Как и прежде, оставался любящим и заботливым мужем. Художник снова писал и рисовал, и привычные грани в его новых работах соседствовали с плавными переливами света. Врубель вспомнил, что когда-то любовался перламутровыми створками раковины, и новую работу назвал так, как и задумал много лет назад – «Жемчужина». Он снова любовался природой и черпал красоту из того, что доводилось увидеть.