Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 138 – Дмитрий Овсянников

Вечером Мамонтова навестил его старый друг, театральный режиссер Константин Станиславский, и Савва Великолепный встретил его в ночной рубашке, с всклокоченной бородой и со свечой в руке. Глаза его сверкали в полумраке, а рот растягивался в задорной улыбке. Так, должно быть, выглядел Архимед, выкрикивая свое знаменитое «Эврика!».

— Я придумал! – воскликнул он. – Мы им еще покажем!

— Что покажем? – изумился Станиславский. – И кому, Савва Иванович?

— Всем, дорогой, всем! – сиял Мамонтов. – И Академии, и государю, чтоб его, императору! И людям, дорогой друг, главное, людям!

На собственные средства Савва Великолепный приобрел участок земли прямо на выставке – правда, не у павильона Крайнего Севера, а ближе к входу. Там же в считаные дни выстроил новый павильон – пускай не такой красивый и просторный, как у Художественного отдела, но вполне достойный – большего ему и не требовалось. В новом павильоне он разместил все работы Врубеля, какие только оказались под рукой. Вывеска над входом гласила: «Выставка декоративных панно художника М. А. Врубеля, забракованных жюри Императорской Академии художеств».

— Каково, Михаил Александрович? – спросил Мамонтов, показывая свое детище Врубелю.

— Прекрасно, Савва Иванович, – спокойно ответил художник. – Однако последние пять слов на вывеске я бы попросил закрасить.

— Но отчего же? – удивился Мамонтов.

— Академики хозяйничают в павильоне Художественного отдела, – пояснил Врубель. – Там пускай и остаются. Мне они не указ.

* * *

Яркая ли вывеска или постройка на бойком месте тому причиной, а только отбоя от посетителей в павильоне Мамонтова и Врубеля не было. Скажи в те дни кто-нибудь, что необычный художник на Всероссийской выставке удостоился персональной экспозиции, он бы не сильно погрешил против истины. Савве Ивановичу хотелось, чтобы с работами Врубеля – по его мнению, лучшего русского художника из живущих – непременно знакомились простые люди. И если уж на художественных выставках простые люди и сам Врубель всякий раз оказывались гостями редкими, то Нижегородская выставка представлялась меценату наилучшим местом для их встречи.

Однажды Мамонтов пригласил в павильон Врубеля. Сам меценат пришел на встречу не один. Он привел с собой молодого человека, незнакомого художнику. В первые минуты Врубель обратил внимание именно на незнакомца – Мамонтов, яркий, громогласный и, главное, давно привычный и дружественный, неожиданным образом затерялся на фоне своего спутника.

Незнакомец ступал осторожно, в его движениях чувствовались стеснение и неловкость. Он как будто опасался снести кого-нибудь или что-нибудь на своем пути. И было чего опасаться – молодого человека отличал необыкновенно высокий рост, а в его статной фигуре угадывалась невероятная, тяжелая сила вроде той, что отличала былинных богатырей. Здоровяк озирался по сторонам с нескрываемым любопытством.

«Ну и медведь! – подумалось Врубелю. – Я же ему, пожалуй, и до плеча не достану! Кто же он такой? Цирковой атлет?»

— Познакомьтесь, Михаил Александрович. – Мамонтов представил незнакомца. Нельзя сказать, что они стояли лицом к лицу – на первый взгляд, так оно и было, но только глаза Врубеля смотрели прямо и видели пуговицы на жилете нового знакомого. Тот в свой черед слегка наклонился к художнику, нависнув над ним подобно горе. – Федор Иванович Шаляпин, певец-самородок из Казани. Будущий солист моей оперы.