Книга Брабантский мастер Иероним Босх, страница 111 – Дмитрий Овсянников

— Оно излечит его?

— Даю вам честное слово, господин! Ручаюсь, что после всего одного принятия этого отвара человек смотреть не сможет на пиво или вино – смотря к чему применить снадобье!

— Отчего по-латыни он называется «Последним средством»? – поинтересовался Йерун.

— Из-за сильного действия отвара, молодой господин, – строго проговорил травник. – К этому средству прибегали, только исчерпав все остальные.

Мельхиор рассказал, как правильно употребить снадобье. Склянку следовало без остатка вылить в пинту пива и поднести больному так, чтобы сам он пил, не догадываясь о снадобье в напитке. После этого надлежало ожидать, пока зелье подействует.

— Ожидать – и только? – уточнил Гуссен.

— У легионеров в старину перед лечением отнимали все оружие, – ответил травник. – Самых сильных предварительно привязывали. Поили, надо полагать, силком, через воронку, но это не ваш случай, господа! Но если ваш родственник таки крепкий мужчина, я бы не советовал оставлять его одного! Только уберите женщин и детей, им не следует видеть этого. Посуду после снадобья не забудьте промыть, только тщательно. И самое главное – человек никогда не должен узнать, что вместе с пивом выпил снадобье, иначе все будет бесполезно!

— Он не умрет?

— Молодой господин! Имейте в виду, что старый Мельхиор не торгует-таки ядами! Мне дорого мое доброе имя!

Рассчитавшись за снадобье, братья уже готовились уходить, когда травник окликнул их:

— Господа! Имею посоветовать вам кое-что!

Гуссен и Йерун обернулись, приготовившись слушать.

— Я вижу, что вы живописцы. Когда дадите снадобье больному, поставьте перед ним самую страшную из ваших картин.

— Это поможет? – Гуссен смотрел с недоверием.

— Во всяком случае, не помешает, – многозначительно ответил травник.

— Он и в самом деле колдун! – проговорил Гуссен по пути домой. – Когда он понял, что мы братья, это еще можно объяснить нашим внешним сходством. Но как он угадал то, что мы с тобой живописцы?

— О, святая простота! – рассмеялся Йерун. – У нас же руки в краске! Пятна разноцветные, значит, не маляры, а что-то другое! Что остается, мастер Гуссен?

— Ну Йерун!

— Видишь, я тоже могу сойти за колдуна!

— А он еще жаловался на зрение, хитрый нехристь! Все ж видит, старый черт!

Покупка зелья дала братьям надежду на скорое спасение Яна. Домой они возвращались довольными, хотя и взволнованными – они не забыли ни одного слова, ни одного совета, данного травником.

Страшная картина нашлась у Йеруна – на досуге он принялся писать этюд по новому рисунку. Сам Йерун еще не решил, к чему приспособить его. Для изображенного на нем чудища не нашлось бы названия – туловом ему служила разбитая яичная скорлупа, рук не было совсем, ноги заменили сухие древесные стволы, обутые почему-то в лодки. Человеческой оставалась только голова чудовища. Вместо шляпы монстр носил на голове круглый поднос, посередине которого уместился высокий кувшин. Стволы деревьев прорастали сквозь яйцеобразное туловище, помеченное зачем-то османским знаменем. Йерун закончил этюд за один вечер – он хотел сохранить его, чтобы использовать после, когда при выполнении какого-нибудь церковного заказа понадобится изобразить ад. Стоит ли говорить, что художник принялся за этюд в то время, когда его снова охватила тоска. Его настиг один из тех ее приступов, что мешали уснуть и заставляли коротать по полночи в мастерской в компании кистей, красок, сипухи Минервы и жутких образов, приходящих на ум. Завершив работу, Йерун убрал написанное чудище с глаз.