Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 85 – Stonegriffin

Грум, разумеется, не ответил. Он вообще редко отвечал на слова — только на эмоции, на намерения, на то невербальное общение, которое они выстроили через связь цвату.

Иллидан отвернулся от окна и позволил себе откинуться на спину, глядя в потолок хижины. Плетёные ветви образовывали сложный узор, в котором, если смотреть достаточно долго, можно было увидеть почти что угодно.

Его мысли, лишённые конкретной задачи, потекли свободно — назад, в прошлое, в воспоминания, которые он обычно держал под замком.

Он вспомнил Малфуриона.

Не того Малфуриона, которого ненавидел — не соперника за сердце Тиренд, не героя, затмившего его славу, не судью, приговорившего его к вечному заключению. Другого Малфуриона. Того, который был до всего этого.

Брата.

Они были близнецами — редкость среди ночных эльфов, почти чудо. Родились в один день, в один час, под одними и теми же звёздами. В детстве их было не различить: одинаковые лица, одинаковые голоса, одинаковые повадки. Они заканчивали друг за друга предложения, чувствовали боль и радость друг друга на расстоянии, дрались с мальчишками, которые обижали одного из них, чувствуя себя так, как будто обидели их обоих.

Потом всё изменилось. Постепенно, незаметно, как меняется русло реки за столетия. Малфурион нашёл свой путь — путь друида, путь Кенариуса, путь единения с природой. Иллидан… Иллидан нашёл другой путь. Или, точнее, не нашёл никакого — и это отсутствие пути стало его проклятием.

Он помнил уроки.

Не свои — Малфуриона. Тот делился с ним тем, что узнавал от Кенариуса, пытался научить его основам друидизма. В те времена они ещё были близки, ещё верили, что их пути могут идти параллельно.

«Сила друида — в принятии, а не в захвате», — говорил Малфурион, сидя под древним дубом, чьи корни уходили так глубоко, что, по легенде, касались самого сердца мира. Его голос был мягким, терпеливым — голосом того, кто нашёл свою правду и хочет поделиться ей с близким.

Иллидан слушал. И не понимал.

«Как можно получить силу, принимая? — спрашивал он. — Сила — это действие. Это способность изменять мир по своей воле. Принятие — это пассивность, это смирение с тем, что есть».

Малфурион улыбался — той особенной улыбкой, которая появлялась у него, когда он знал что-то, чего не знал Иллидан.

«Ты думаешь о силе как о противостоянии. Ты против мира. Но друид не противостоит миру — он становится его частью. И тогда сила мира становится его силой».

«Это просто слова. Красивые, но бессмысленные».

«Тогда попробуй сам. Вот дерево. Попробуй заставить его согнуться силой своей воли».

Иллидан пробовал. Концентрировался, направлял энергию, приказывал. Дерево стояло неподвижно, игнорируя его усилия.

«А теперь смотри», — сказал Малфурион. Он закрыл глаза, положил ладонь на кору дуба, и его дыхание замедлилось. Минута прошла. Две. И ветви дерева — огромного, древнего дерева, которое не сдвинулось бы и под ураганом — медленно, плавно склонились вниз, образуя арку над их головами.

«Я не приказывал ему, — объяснил Малфурион, открывая глаза. — Я попросил. И оно согласилось, потому что почувствовало, что я — часть того же леса, что и оно. Не чужак, который пришёл требовать. Друг, который пришёл поговорить».

Иллидан смотрел на склонённые ветви и чувствовал что-то похожее на зависть — острую, болезненную. Его брат мог то, чего не мог он. Его брат нашёл силу там, где Иллидан видел только слабость.