Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 150 – Stonegriffin

Воздух вокруг дерева был другим — более плотным, более заряженным. Каждый вдох наполнял лёгкие чем-то, что было больше, чем просто воздух. Это было как стоять в центре грозы — не опасной, но мощной, наполненной энергией, которая покалывала кожу и заставляла волосы на затылке вставать дыбом.

Иллидан остановился у края светящейся завесы, и его сердце колотилось быстрее, чем он хотел бы признать. Он бывал здесь много раз. Соединялся с деревом много раз. Но каждый раз это ощущение возвращалось — благоговение перед чем-то огромным, древним, непостижимым.

— Я… — он начал и осёкся, не зная, как закончить.

— Ты боишься, — сказала Цахик. Это не был вопрос. Просто констатация факта, произнесённая без осуждения.

— Не дерева. Не Эйвы. — Он покачал головой. — Я боюсь того, что покажу. Того, что увидишь ты. И она.

Цахик подошла к нему и положила руку на его плечо — неожиданно тёплую, неожиданно твёрдую для такой старой женщины. Её пальцы сжались, давая понять: я здесь, я слушаю, я понимаю.

— Я — шаманка, — сказала она просто. — Я провела жизнь, глядя в сердца других. Я видела страх, ненависть, любовь, отчаяние. Я видела умирающих в их последние мгновения, видела рождающихся в их первый вздох. Я видела убийц и их жертв, предателей и преданных, тех, кто любил так сильно, что это разрушало их, и тех, кто ненавидел так глубоко, что это сжигало их изнутри. — Она сжала его плечо крепче. — Я видела вещи, которые снятся другим в кошмарах. Что бы ты ни нёс в себе — я переживу.

Иллидан посмотрел на неё — на её старое, мудрое лицо, освещённое мерцающим сиянием дерева.

— Даже если это ужасно?

— Особенно если это ужасно. — В её голосе не было бравады, только спокойная уверенность. — Ужасное — это то, что нужно видеть. То, от чего нельзя отворачиваться. Идём.

Она отпустила его плечо и двинулась к дереву, раздвигая светящиеся нити, как занавес.

Грум, который всё это время сидел поодаль и смотрел на дерево с выражением вежливого недоумения на морде, встал и потрусил следом. Его полуслепые глаза почти ничего не могли различить в мерцающем свете, но он явно не собирался оставаться один в темноте.

— Он не может… — начал Иллидан.

— Он может остаться здесь, — сказала Цахик, не оборачиваясь. — Смотреть. Ждать. Это ему не повредит. А тебе, может быть, будет спокойнее знать, что он рядом.

Грум издал звук, который можно было интерпретировать как «ещё бы мне это повредило», и улёгся у корней дерева, положив голову на передние лапы. Его поза говорила яснее слов: «Я буду здесь, когда вы закончите свои странные дела. Не торопитесь».

Они сели у основания дерева, на том же корне, где Иллидан сидел во время своих медитаций с Цахик.

Корень был тёплым — не от солнца, которое давно зашло, а от чего-то внутреннего, от той же энергии, что пульсировала в светящихся нитях. Кора под ладонями была гладкой, отполированной прикосновениями бесчисленных паломников, которые приходили сюда до них.

Светящиеся нити касались их лиц, плеч, рук — лёгкие, почти невесомые прикосновения, как пальцы любопытного ребёнка. Как будто дерево здоровалось с ними, узнавало, принимало.

— Сначала — успокоить разум, — сказала Цахик, и её голос принял тот особый, ритуальный оттенок, который Иллидан слышал от неё только в моменты связи с Эйвой. — Ты помнишь, как это делается. Мы делали это много раз.