Книга Иллидан: Страж Пандоры, страница 146 – Stonegriffin

Большинство.

— Решено, — объявил Олоэйктин, и в его голосе Иллидан уловил нотку облегчения — тщательно скрываемую, но различимую для того, кто умел слушать. Вождь не хотел этого конфликта. Не хотел перемен. Не хотел готовиться к войне, которая казалась далёкой и нереальной. Голосование дало ему оправдание для бездействия.

— Мы продолжаем жить как раньше. Если ситуация изменится, если угроза станет реальной — мы откочуем глубже в лес, как делали наши предки. Эйва защитит нас.

Иллидан смотрел на вождя, и что-то в его груди сжалось — знакомое, горькое ощущение. Он видел это раньше. Слышал эти слова — не эти конкретные, но такие же по сути. «Угроза далеко. У нас есть время. Боги защитят нас.»

— А если откочёвывать будет некуда? — спросил он тихо. — Если они займут весь лес? Если каждое место, куда вы уйдёте, станет следующим местом, которое они захотят взять?

Олоэйктин посмотрел на него — долгим, усталым взглядом.

— Тогда мы будем решать эту проблему, когда она возникнет. Не раньше.

Совет был окончен.

Иллидан вышел из круга, чувствуя взгляды на своей спине — любопытные, враждебные, испуганные. Грум поднялся и потрусил следом, его полуслепые глаза настороженно следили за толпой.

Он шёл, не разбирая дороги, и его ноги сами несли его прочь от деревни, от общества, от их слепоты и страха. Знакомый вкус во рту — горький, металлический. Вкус поражения.

Он снова оказался прав. Снова видел то, чего не видели другие. Снова пытался предупредить — и снова его не послушали.

История повторялась с издевательской точностью. Десять тысяч лет назад он предупреждал эльфов о Легионе — его называли параноиком, изгнали, заточили в темницу. Когда Легион пришёл — было уже слишком поздно для многих. Потом он предупреждал о Короле-Личе — его снова не слушали — и снова, и снова, один и тот же круг.

Теперь — здесь. Новый мир, новое тело, новое племя. И та же самая стена непонимания.

Его ноги привели его к тренировочной поляне. К манекену, который он сам сделал месяцы назад — грубая фигура из соломы и ветвей, привязанная к деревянной раме. Следы бесчисленных ударов покрывали её поверхность.

Иллидан остановился перед ней.

И ударил. Кулак врезался в солому с глухим хрустом. Манекен качнулся на своей раме, но устоял. Он ударил снова. И снова. И снова.

Каждый удар был выплеском ярости, которую он не мог показать на совете. Ярости на старейшин, которые предпочитали закрывать глаза на очевидное. На Олоэйктина, который выбрал лёгкий путь — путь бездействия, прикрытого словами о доверии к Эйве. На Тсу'мо, чья ненависть ослепляла его сильнее, чем слепота ослепляла Грума в младенчестве.

На самого себя — за то, что снова оказался в этой ситуации. За то, что снова не смог убедить. За то, что слова, которые должны были спасти, снова отскочили от стены непонимания, как стрелы от камня.

Манекен трещал под его ударами. Солома летела в стороны, ветви ломались, верёвки, скреплявшие конструкцию, лопались одна за другой. Иллидан не останавливался. Бил и бил, пока манекен не разлетелся на куски — голова откатилась к корням дерева, туловище разорвано пополам, руки-ветки сломаны и расщеплены, разбросаны по траве. Даже крепкая рама из железного дерева была расколота на несколько частей.

Он стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, глядя на свои руки. Костяшки были сбиты в кровь — синяя кровь на'ви запеклась на суставах. Боль была далёкой, приглушённой — адреналин всё ещё бурлил в крови. В линии его плеч читалось напряжение, которое не отпустило даже после того, как манекен был уничтожен. Это было напряжение того, кто хотел продолжать бить, но у кого закончились цели.