Книга Орден Разбитого глаза, страница 303 – Брент Уикс

— «Однако то, что некоторые люди неверно толкуют истину, не должно заставлять всех остальных отказываться от нее», – отвечаю я.

Да, есть время для тьмы, для тайн, для обмана… Но большинство ученых согласны в том, что это время приходит лишь в крайних обстоятельствах – например, во время праведной войны, когда человек не может открыто провозглашать свои намерения, чтобы не потерпеть поражение, или ради защиты невинного от порочных властей. Хотя, разумеется, зная об этих приведенных в писании исключениях, каждый тиран и лжец стремится доказать, что именно его случай подпадает под эти исключения.

Но здесь-то речь об убийстве!

— Все мы братья под светом, старший брат, – говорю я. – Разве этому мальчику не следует предоставить возможность покаяться в своих прегрешениях? Наверняка в столь молодом возрасте он не окончательно потерян для света.

Ведь он всего лишь на шесть лет младше меня. Если бы мне в его годы довелось предстать перед Судом… Нет, невыносимо даже думать об этом! Я и сейчас далеко не невинен. Впрочем, я больший грешник, чем многие из моих братьев.

— Твое чутье тебя не подводит, Квентин, и твое сердце полно сострадания, – говорит брат Таулеб. – Братья были правы относительно тебя: здесь не только ум, но также сердце, подобное сердцу самого Орхолама.

Мое сердце колотится как сумасшедшее. Братья разговаривали обо мне? Да еще возносили мне хвалу в таких возвышенных выражениях? Ведь в писаниях эти слова были сказаны в отношении одного из величайших святых! Мое сердце вздымается, но за этим тут же следует ужасная мысль: не совершаю ли я ошибку, обращая похвалу в предмет для гордыни? Гордыня – грех, которым мы добровольно ослепляем себя.

— Признавать правду – не гордыня, Квентин, – говорит брат Таулеб.

То, что один из старших братьев называет меня по имени, само по себе является наградой, которой я вовсе не достоин.

— Мы все равны перед светом, – с трудом выговариваю я.

— Поистине, одна из основополагающих истин! Но также одна из тех, с которыми следует соблюдать осторожность. Когда Орхолам взирает на нас с высоты Своего солнца, различие между карликом и гигантом для Него не имеет значения. Разница между твоим умом и умом идиота пренебрежимо мала, если сравнить их с необъятным умом, коим обладает Орхолам. Однако, хоть мы и проживаем каждый из своих дней с Орхоламом и ради Него, мы живем среди людей, и здесь различие между карликами и гигантами имеет для нас поистине большое значение, пусть даже оно по-прежнему не имеет значения для Орхолама – и не должно иметь для нас – в том, что касается справедливости, милосердия и добродетели. Это еще одна истина, в истолковании которой легко ошибиться. Точно так же все грехи едины пред Орхоламом, однако мы проводим различие между бытовой ложью и убийством, поскольку в этом случае последствия оказываются неоспоримо хуже. Признавать то, что является истиной, – не грех, младший брат. Поистине скорее можно назвать грехом, если ты предпочтешь не видеть ее. Поэтому, если ты чувствуешь удовлетворение от того, что эту истину признают другие в то время, как тебе самому она была давно известна, просто ты не хотел говорить об этом вслух, это не является грехом.

— Но я начну гордиться! – возражаю я. – Я знаю свое сердце, оно обманчиво.