Книга Вероломный бог, страница 117 – Кэмерон Джонстон

Как я прекрасно знал, у Арканума есть способы выяснить, что Лайла родилась с магической кровью Линаса, они могут и понять, что мы это скрывали, вопреки законам Сетариса, что бы ни было написано в фальшивых документах. В качестве назидательного примера Арканум уничтожит все, что принадлежит Чарре, выследит Лайлу и отправит ее на костер. Она уже слишком взрослая, чтобы пройти через Ковку, и с ней расправятся как с бешеным псом. И я ничего не смогу с этим поделать.

Маг может сражаться с другим магом, но мы верны Сетарису и Аркануму в целом, и закон о магорожденных непреклонен: если правда о Лайле выплывет наружу, даже у меня не поднимется рука помешать исполнить закон.

Я крепко обнял Чарру, как будто в последний раз. Зрение затуманилось от слез.

— Прощай, дорогой друг.

Все произошло так быстро, и я сомневался, что ей позволят еще раз со мной увидеться. Я запечатлел ее лицо в памяти, чтобы помнить до конца своих дней.

Она закашлялась, стараясь не расплакаться:

— Не могу сказать, что рада знакомству с тобой, Бродяга.

— Злая ты, – сказал я с улыбкой, едва сдерживая слезы.

Киллиан с прищуром посмотрела на нас, не понимая, что за волны расходятся под поверхностью слов.

Я встал на подкашивающиеся и саднящие ноги и отмахнулся от помощи стражей. Приветствуя боль, я похромал прочь.

Пока меня провожали обратно в камеру, я заметил человека, которого уж точно не хотел видеть, – моего мучителя Харальта. Но я пребывал в таком глубочайшем отчаянии, что даже не мог заставить себя вспомнить все старые обиды. Когда стражи провели меня мимо него, я промолчал.

— Стойте, – сказал Харальт.

Стражи остановились. Киллиан нетерпеливо постукивала ногой, но молчала.

Я обернулся к нему.

— Эдрин Бродяга, – сказал он почти без ненависти и совершенно не удивившись, увидев меня здесь.

— У меня нет настроения для болтовни, – отозвался я. Сил боднуть его головой тоже не было. – Оставь меня в покое.

— Я должен извиниться перед тобой, маг, – сказал он.

Я злобно вытаращился на него.

— За то, как я себя вел, – продолжил он. – Это было неблагородно. Надеюсь, ты меня простишь.

Он протянул руку.

Я шлепнул по ней, отбрасывая в сторону. На моем пальце выступила яркая капля крови от пореза.

— Прости, – сказал Харальт, поднимая руку, чтобы показать истертый перстень-печатку на пальце. Сделанная из оникса и золота эмблема семьи Грасске потрескалась и погнулась. – Я так и не сумел с ним расстаться, даже после… Ну, в общем, в прошлом я был глуп и мелочен. И ты первым мне это показал. Мне стыдно, что вел себя так низко. Я многое изменил бы, если б только мог.

— Я…

— Я могу сослаться лишь на то, что меня воспитали невежественным снобом. Но произошедшие события многому меня научили и позволили встать на новый путь.

За десять лет человек может здорово измениться, но ужас, который вызывал у меня Харальт, трудно забыть: я вообще из тех, кто долго лелеет обиды и поджидает в темном переулке, чтобы сломать обидчику колено молотком. По крайней мере, я был таким до встречи с Линасом, но без него быстро возвращался к прежнему. Я отказывался верить, что Харальт изменился. Я обмяк, ухватившись за стражей, и не знал, что сказать. В конце концов я только кивнул, так и не найдя ответа. Многие годы я придумывал самую изощренную месть, а теперь просто устал от всего этого. Какой смысл? Киллиан потеряла терпение и снова двинулась вперед, а стражи поволокли меня следом.