Книга Заклятие, страница 30 – Ольга Шерстобитова

Ядвига.

Баня получилась добротная, хорошая. В ней пахло деревом и березовыми листьями. Тепло окутывало, лишало воли. Я пробралась в нее тайком, ночью, когда Сеня и Дмитрий спали. Зажгла огарок свечи, разделась и вздохнула.

Мысли были тревожными и не давали покоя. Как так получилось, что незнакомый мужчина, которого я знаю всего ничего, стал мне ближе и роднее, чем матушка с батюшкой? Приворожил? Околдовал? Или просто я устала от одиночества и от того, чтобы самой бороться с заклятием?

Я плеснула в ковш воды, обернулась и попятилась. Баню заполнил туман. Ох, матушка с батюшкой, о чем же я думала! Банник всегда приходит ночью, высасывает силы, потому никто и не ходит мыться в такое время суток. Раздался зловещий хохот, от которого по коже пополз озноб. Я вздрогнула, попятилась, споткнулась и зацепила рукой доску. Больно! И жар подбирается со всех сторон, угли, которые слегка тлели, сверкают оранжевыми языками, горячий воздух душит, не дает возможности вдохнуть. Не вырвусь. И как в кошмарном сне тянутся отовсюду чудища. Понимаю, что нет их, что это воображение, нечисть пугает, но все равно хриплю от ужаса и забираюсь на лавку повыше. Эх, дурочка!

И что теперь делать? Только глаза закрыть да умереть. Но этого мне сделать не дали. Раздался резкий хлопок, туман отступил, и передо мной оказался Дмитрий. Банник всегда слушается тех, кто строил ему прибежище. Я жалобно всхлипнула.

— Ох бабуся, ох Ягуся, – процедил мужчина, подходя ближе. – И кто надоумил в баню глухой ночью пойти? Головы на плечах у тебя нет, гордячка.

Дмитрий выругался, посмотрел на меня, сжавшуюся в комок на краю лавки. Я дрожала и молчала. Начнешь с ним ругаться из-за того, что отчитывал меня, как ребенка, – банника еще призовет. А мне жить хочется. Пусть в качестве старухи и с заклятием на шее, но жить. И не беда, что время утекает, как песок сквозь пальцы. Живая вода дает отсрочку, позволяет бороться с темной магией, но я знаю, наступит день, когда она перестанет действовать. И я навсегда останусь такой. Старой, уродливой, никому не нужной. В этот момент мне себя стало так жалко, что я всплакнула.

Дмитрий не стал меня утешать, подошел, взял веник. Я ужаснулась настолько, что перестала рыдать.

— Ложись на лавку.

— Бить будешь? – шепотом уточнила я.

— Руки чешутся, – сознался он. – Но на этот раз я прощу и твою глупость, и твое упрямство, и твою гордость. Старость же… ее уважать надо, – едко ответил добрый молодец.

И что-то в его голосе мне послышалось такое жуткое, темное, страшное…

— Ложись, Ядвига. Не испытывай мое терпение. Попарю тебя, и все твои хвори да страхи уйдут.

Голос у него звучал глухо и чересчур серьезно.

— А у меня горб, – сипло заметила я, вытирая слезы.

— Лучше переживай из-за своего характера, – отозвался мужчина, поигрывая веником.

Я смутилась и растянулась на лавке, закрывая глаза.

— Давно бы так… А то ты совсем не бываешь послушной, Ядвига.

Дмитрий.

Кожа у моей суженой была сливочного цвета, нежной, чувствительной… Такую бы касаться пальцами, скользить едва ощутимо губами, вслушиваясь при этом в сбивчивое дыхание и часто бьющееся от предвкушения сердце. А у меня в руках лишь пахнущий березовый веник да жесткая мочалка. И велик соблазн откинуть их в сторону и просто забыть об остальном мире.