Книга Души моей палач, страница 105 – Ульяна Соболева

— Первый путь: быстрая смерть от моего меча. Безболезненная. Почётная. Ваши семьи сохранят имущество и титулы.

Пауза.

— Второй путь: публичная казнь на площади. Медленная. Ваши семьи лишатся всего — земель, богатства, положения. Три поколения будут носить клеймо предателей.

— А... третий путь? — хрипит казначей.

— Третьего нет.

Одиннадцать из двенадцати выбирают быстрый путь.

Двенадцатый — молодой лорд, двоюродный племянник дяди — плюёт Цзюе в лицо.

— Будь ты проклят! — кричит он. — Ты и твоя человеческая шлюха! Лисий народ никогда не примет...

Он не договаривает.

Цзюе даже не встаёт с трона. Просто щёлкает пальцами — и голова изменника падает на мраморный пол. Чистый срез. Ни капли крови на одежде.

Он всё ещё слаб. Но достаточно силён, чтобы защитить нас.

— Кто-нибудь ещё хочет высказаться? — спрашивает он ледяным тоном.

Тишина.

— Хорошо. Стража, уведите остальных. Казнь на рассвете.

Когда зал пустеет, он откидывается на спинку трона и закрывает глаза. Лицо серое от усталости.

— Цзюе...

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Тебе нужно отдыхать.

— Позже. Сначала... — открывает глаза, смотрит на меня. — Отец хочет видеть нас. Обоих.

Сердце сжимается. Старый император — тот, кто казнил мать Цзюе. Тот, кто требовал нашего развода. Тот, кто хотел моей смерти.

— Зачем?

— Не знаю. Но он умирает. Лекари говорят — дни, может быть часы.

Умирает.

Тиран, сломавший собственного сына, наконец уходит.

— Я пойду с тобой, — говорю твёрдо.

Он улыбается — устало, но с благодарностью.

— Я знал, что ты скажешь это.

Покои умирающего императора

Комната пропахла лекарствами и смертью.

Лэн Тяньша лежит на огромной кровати — высохший, сморщенный, похожий на мумию больше, чем на живого человека. Глаза — единственное живое на этом лице — горят лихорадочным огнём.

Цзюе останавливается у порога. Его рука в моей дрожит — от слабости или от эмоций, не знаю.

— Подойди, — хрипит старик. — Подойди... сын.

Мы подходим. Вместе. Не размыкая рук.

Император смотрит на наши переплетённые пальцы. Что-то мелькает в его глазах — гнев? презрение? Нет... что-то другое.

Сожаление?

— Она спасла тебя, — говорит он. — Человечка. Закрыла от клинка.

— Да.

— А ты отдал за неё кровь. Едва не умер.

— Да.

Долгое молчание. Старик дышит тяжело, с хрипом.

— Твоя мать... — начинает он и замолкает. Кашляет. — Твоя мать тоже любила меня когда-то. Давно. До того, как я стал... тем, кем стал.

Цзюе каменеет рядом со мной.

— Я сломал её. Своей жестокостью, своими изменами, своим безразличием. Она искала любви в других — потому что я не давал ей ничего. А когда нашла... я казнил её за это.

— Зачем ты говоришь мне это? — голос Цзюе мёртвый, пустой.

— Потому что умираю. И не хочу... — ещё один приступ кашля, — ...не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.

Он поворачивает голову и смотрит на меня. Впервые — прямо на меня.

— Ты любишь его?

— Да, — отвечаю без колебаний. — Больше жизни.

— И ты готова умереть за него?

— Уже была готова. Кинжал шёл в его сердце — я приняла его на себя.

Старик молчит. В его глазах — слёзы. Настоящие слёзы тирана, который слишком поздно понял цену любви.

— Береги его, — шепчет он мне. — Он... он заслуживает счастья. Которого я никогда не давал.

Поворачивается к Цзюе.

— Прости меня, сын. За мать. За твоё детство. За пустоту, которую я в тебя вложил. Прости... если сможешь.