Книга Лавандовая аптека в Париже, страница 65 – Нина Георге

«Если бы ты была моей соперницей, я бы тебя боялась», — сказала мама и сама страшно испугалась этих неожиданно вырвавшихся у нее слов.

С истинами мы всегда обращаемся «коротко и ясно». Еще девочкой я уяснила себе, что лучшие отношения — это будто бы те отношения, которые «прозрачны как вода». И стоит только произнести какие-то острые вещи — и они теряют свою смертоносность.

По-моему, это не всегда верно.

Маму мое «девятое» лицо пугает. Я знаю, что она имеет в виду. Я увидела это в зеркале Жана, когда он растирал мне спину горячим полотенцем. Каждый раз, когда мы с ним встречаемся, он берет частичку меня и греет ее, чтобы я не погибла, как лимонное дерево в холодном климате. Он был бы заботливым и ласковым мужем.

Это было вожделение, замаскированное под самообладание, отчего оно становится еще более зловещим.

Мама постоянно боится за меня; она уже почти заразила меня этим страхом, и я думаю: «Хорошо, пусть со мной что-нибудь случится, но до этого я хочу жить в полную силу и не желаю слышать никаких жалоб».

Она мало спрашивает, а я много рассказываю — у меня почти мания на детали моей столичной жизни, и я прячу Жана за бисерным занавесом из все новых, бесконечных, звонких, цветных, прозрачных деталей. Прозрачных как вода.

«Париж отдалил тебя от нас и приблизил к тебе самой, верно?» — сказала мама, а когда она говорит «Париж», она знает, что я знаю, что она имеет в виду мужчину, имя которого я пока не готова ей назвать.

Я никогда не буду готова сделать это.

Я сама себе жутко чужая. Такое впечатление, как будто Жан снял с меня какую-то корку, из-под которой проступило мое глубинное, подлинное «я» и смотрит на меня, насмешливо улыбаясь.

«Ну что? — спрашивает оно меня. — Ты и в самом деле думала, что ты женщина без свойств?»

(Жан говорит, что цитирование Музиля^[38]— это не признак ума, а всего лишь признак тренированной памяти.)

Что же такое с нами происходит?

Эта проклятая свобода! Она требует, чтобы я молчала, как пень, о том, что на самом деле со мной творится в то время, когда моя семья и Люк думают, что я на семинаре в Сорбонне и что вечерами сижу над книгами. Она требует, чтобы я держала себя в руках, разрушала себя, пряталась, клеветала на себя в Боньё, не смея никому открыться и прихвастнуть своей тайной жизнью.

Я чувствую себя так, как будто меня высадили на вершине Ванту на произвол мистралю, солнцу, дождю и объявшим меня бескрайним просторам. Я могу видеть чуть ли не край света и дышать так свободно, как никогда, но при этом я совершенно беззащитна. «Свобода — это потеря безопасности», — говорит Жан.

Но знает ли он на самом деле, что я теряю?

А я? Знаю ли я на самом деле, от чего ему придется отказаться, если он выберет меня? Он говорит, что не желает никакой другой женщины, кроме меня. Достаточно, мол, и того, что я веду двойную жизнь; не хватало еще и ему начать то же самое. Я каждый раз готова заплакать от благодарности за то, что он в очередной раз облегчает мою участь, избавляя меня от жестокого выбора. Ни упрека, ни опасного вопроса; он дает мне почувствовать, что я — подарок, а не просто плохой человек, который хочет от жизни слишком многого.

Кому бы я ни доверилась дома, они были бы вынуждены лгать вместе со мной, лукавить, молчать. Нет, я должна сама нести это бремя, не навязывая его другим, — таковы законы для падших.