Книга Мужчина моей мечты, или Овны мимо!, страница 17 – Ника Оболенская

И только я хочу облегченно выдохнуть, как он продолжает:

— Вот только я на такое соседство не соглашался.

Хапнув воздуха, сдуваюсь с громким звуком «п-ы-ы-ф».

— Но… но мне некуда пойти, Тигран Богда… простите, Богдан…

— Давай уже на «ты», — повелительно кивает мне подбородком этот… этот вредный и жадный человек.

У него тут три комнаты пустые, а еще кладовка и балкон!

Да я даже, как домовенок Кузя, согласна жить в шкафу под кухонной мойкой, лишь бы сегодня уснуть на мягком матрасе и под крышей.

— Меня сегодня выселили из квартиры. Тамара разрешила пожить в ее, пока я ищу новое жилье, — проговариваю скороговоркой, заглядывая в зеленые глаза и складывая молитвенно ладони. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Вы… ой, ты даже не заметишь меня! Я буду как мышка тихонечко сидеть в комнате и не отсвечивать.

Слушая мою тираду, Алиханов все сильнее задирал бровь, давая понять, как он относится к таким мышкам.

Но моя мама говорила, что я своим нытьем могу уломать любого, вот и сейчас я чувствовала, что постепенно Богдан сменяет гнев на милость.

— Я буду готовить, убирать и стирать… Да я все-все буду по дому делать, только, пожалуйста, не выгоняй…

— Готовить, говоришь? — вдруг перебивает меня Алиханов, и делает глоток из своей чашки.

А через секунду его глаза лезут на лоб, а он сам, вскочив, несется к мойке. Выплюнув чай, разворачивается ко мне, сверкая глазами, как настоящий хищник.

— Дура, ты решила меня убить!?

От его ора заложило барабанные перепонки.

— Чего ты туда мне подмешала? — нависает надо мной, подавляя, раздувая гневно ноздри.

— Т-там т-только травки…

— Травки?! Какие еще нахер травки? — распаляется все сильнее. — Там чистая отрава!

— И бальзам… — добавляю тихо.

— Какой еще бальзам, убогая? — ласково-ласково обращается ко мне побагровевший Богдан.

— Лекарственный, — шепчу, едва разлепляя губы. — Для нервов…

Схватив бутылку, Алиахнов отвинчивает крышку и сует мне под нос:

— Чем пахнет?

В нос ударяет кисловатый запах винного уксуса, который так умело скрылся за ароматом травяного сбора. Отшатываюсь, смаргивая проступившие слезы.

— Этот бальзам покойная бабка хранила еще во времена, когда я сопляком был и под стол пешком ходил. Ты хоть иногда башкой своей красивой думать пыталась?

От его вопроса и тона хочется разрыдаться. Мне очень стыдно и неловко. Хотела же как лучше.

— Видимо, нет, — приходит к заключению Богдан Тигранович, приняв мое смятение за что-то еще. Встав, говорит тихо, но я слышу: — Боже, зачем ты мне послал эту дуру?

Вылив остатки стухшего много лет назад бальзама в раковину, Алиханов методично избавляется от чая, ополаскивает чашки. Все это он проделывает в гнетущей тишине, а я с тяжелым сердцем жду его слов, что мне пора проваливать отсюда на все четыре стороны.

Закончив с «чашками мира», Богдан все так же молча выходит из кухни.

В глубине квартиры хлопает дверь, и я вздрагиваю, очнувшись.

Он ни слова мне сказал, но я чувствовала даже через стены исходившее от него раздражение.

Надо же так было вляпаться с этим бальзамом.

Тихонько прокравшись в свою комнатку, я усаживаюсь на кровать. Вытаскиваю из сумки свою любимую пижамку с сердечками, ставлю на столик грибочек… и всё жду, прислушиваясь к каждому шороху.

Жду, что сейчас снова хлопнет дверь, но на этот раз моя, и Алиханов выволочет меня вон из квартиры за мою выходку.