Книга Лжец. Нас больше нет!, страница 28 – Стелла Юсупова

Я сижу в темноте, слушая их дыхание, и думаю: как я скажу им завтра? Что я скажу? «Ваш папа не умер, он просто вас не любил»? Нет. Этого я не скажу никогда. Пусть лучше думают, что он погиб героем, чем узнают правду. Для детей он останется тем, кем был — папой, который улетел в командировку и не вернулся. Я не отниму у них эту память. Даже если она фальшивая. Даже если ради этого мне придется врать им всю жизнь.

Но внутри, в той черной пустоте, где недавно было сердце, поднимается что-то другое. Не боль. Не гнев. Агония. Чистая, беспримесная агония осознания.

Я перебираю в голове каждый день полутора годов. Каждую минуту, когда я рыдала в подушку. Каждую ночь, когда не могла уснуть без таблеток. Каждый детский вопрос «а когда папа вернется?», на который я придумывала безобидные отговорки. И все это время он был там. Живой. Здоровый. С ней.

С женщиной, которую я не знаю. С женщиной, из-за которой он обменял нас на тропический рай.

Мой брак с Ильей... Он был ненастоящим. Осознание приходит не сразу, оно наползает медленно, как туман. Все эти годы я любила не человека, а картинку. Идеального мужа, отца, семьянина. А настоящий Илья — тот, который сбежал при первой возможности от скуки и обязательств, — существовал всегда. Просто я отказывалась его видеть. Я сама построила этот мир из иллюзий, и теперь он рухнул, похоронив под обломками не только память о нем, но и меня саму.

А Марк... Марк, который был рядом. Который держал за руку, когда я тонула. Который кормил детей и чинил кран. Который ждал полтора года и дождался-таки моего «да». Он использовал мое горе. Он вошел в дом через черный ход предательства и поселился в моем сердце под видом спасителя.

Я ненавижу Илью. Я ненавижу Марка. Но больше всего я ненавижу себя — за то, что повелась. За то, что позволила себя утешить. За то, что открылась. За то, что, стоя в том дурацком платье цвета шампань, чувствовала не только страх, но и... надежду. Трепет. Женскую радость от того, что меня выбрали.

Идиотка. Какая же я идиотка…

Дети засыпают. Я сижу еще несколько минут, потом встаю, на цыпочках выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Спускаюсь вниз. В гостиной горит торшер, который забыла выключить няня. Я выключаю его, погружая комнату в темноту, и прохожу на кухню.

Ноги несут меня к стойке. К той самой, где год и шесть месяцев назад разбилась чашка с кофе, когда диктор объявил о катастрофе. Я провожу рукой по гладкой поверхности мрамора. Холодный. Как все в моей жизни теперь…

Звонок. Лена. Я сбрасываю. Пишет сообщение: «Ань, ты как? Нужна тебе?»

Я смотрю на экран. Нужна. Очень. Чтобы обняла. Чтобы разревелась в ее плечо. Чтобы не было так страшно в этом доме, где каждый угол пропитан ложью.

Пальцы набирают ответ: «Нет. Я справлюсь. Мне надо побыть одной. Подумать. Завтра позвоню».

Отправляю и выключаю звук. Телефон ложится на столешницу экраном вниз. Я наливаю себе воды. Пью большими глотками, пытаясь затолкать обратно слезы, которые подступают к горлу. Не получается. Слезы все равно текут — тихо, беззвучно, по щекам, в стакан, на платье цвета шампань, которое я так и не сняла.

Я смотрю в темное окно. За стеклом — сад. Голые ветки яблонь качаются на ветру. Где-то там, в глубине, скрипит старая калитка. Звук тоскливый, заунывный. Как будто сам дом оплакивает вместе со мной.