Книга Прихоть, страница 82 – Асти Брамс

Мерзавец.

Я начинала сравнивать. Хотя запрещала себе до последнего. Запрещала искать в поведении Кирилла то, чего мне так не хватало. Запрещала размягчаться, поддаваться, принимать его жесты как нечто большее, чем контроль собственника над приобретением. Но с каждым днём запреты работали всё хуже, и стены, которые я возводила, трескались быстрее, чем я успевала их латать…

На третий день я поймала себя на том, что жду его прихода. Буквально прислушивалась к шагам в коридоре, и когда знакомый ритм наконец прорезал тишину коридора, сердце ускорялось. Я тут же отворачивалась, злясь на себя за этот спектакль. Но стоило Кириллу войти и воздух в спальне будто становился плотнее, гуще, заряженнее. Как если бы кто-то включал невидимый генератор, и всё пространство начинало гудеть на его частоте.

Я ловила себя на том, что присматриваюсь, изучаю этого мужчину, как когда-то изучала чертежи сложных архитектурных конструкций – пытаясь понять логику, найти несущую ось, вычислить точку опоры. Что движет этим человеком? Власть? Одержимость? Одиночество? Что стоит за его непреложным контролем, за действиями, которые могут обидеть до боли и тут же утешить редкой заботой?

Мне хотелось разгадать его как загадку. Не из праздного интереса, из чего-то более весомого... Словно от ответа зависело что-то жизненно важное. Моё будущее.

К четвёртому дню жар окончательно отступил. Однако тело ещё помнило болезнь – в мышцах гудела тупая ленивая слабость, голова иногда кружилась при резких движениях, а лестница казалась Эверестом. Но воспаление ушло, симптомы гриппа стихли, и впервые за несколько дней я проснулась не в поту. Просто открыла глаза, увидела солнечный зимний свет за окном и поняла – мне лучше.

И не только физически.

Что-то сдвинулось внутри. Обозначить точно не получалось, но я ощущала перемену всем телом, как чувствуешь смену погоды за секунду до того, как она случится. Болезнь будто выжгла из меня какой-то яд. Не весь, но достаточно, чтобы посмотреть на вещи без привычной пелены злости и страха.

Слова Кирилла надежно закрепились в моей памяти. Те самые, произнесённые в темноте, когда я билась в его руках и кричала про других женщин...

«Нет других. Никого не хочу, кроме тебя, глупая…»

Это не было признанием в любви. Я понимала это отчётливо, без иллюзий и розовых очков, через которые когда-то смотрела на мир с Захаром. Слово «любовь», возможно, вообще отсутствовало в лексиконе Кирилла Стахова. Но сказанное им было чем-то… что для такого человека стоило несоизмеримо дороже.

Признание необходимости.

Я была нужна ему. Пусть как женщина для постели. Пусть как сосуд для ребёнка. Как прихоть, каприз, необъяснимая блажь человека, который мог получить кого угодно… Но он выбрал – меня. И его «хочу» звучало весомее, чем все клятвы Игнатова, произнесённые с придыханием и безупречно поставленным голосом.

Захар говорил о чувствах много и красиво. Знал правильные слова, уместные интонации, подходящие моменты... Но за всей этой глянцевой картинкой в итоге не стояло ничего. Пустота. Мыльный пузырь, лопнувший, едва я перестала быть ему удобной.

Кирилл же говорил мало, но сколько делал… Не уставал трогать мой лоб, контролировал каждый укол и каждую ложку супа. Он выломал дверь ванной, когда решил, что я могу причинить себе вред. Кормил меня, когда порезала руки, находился рядом, когда я рыдала от бессилия, и утешал, не требуя ничего. Просто чтобы я знала: он здесь… Он разделяет со мной все переживания. Считается со мной.