Книга Развод в 35. Я больше не твоя, страница 24 – Валери Овчинникова

Потом второй.

Потом выключила экран.

Даня повернул ко мне голову.

— Мам?

— Мм?

— Мы правда будем жить у бабушки?

Я посмотрела на сына.

— Пока да.

— А потом?

Хороший вопрос. Очень взрослый. Из тех, на которые у матери должен быть мудрый ответ. Желательно с планом, сроками, финансовой подушкой и уверенностью в голосе. У меня из всего этого была только подушка. И то дома у мамы, на старом диване.

— Потом разберемся, — сказала я.

Даня кивнул.

— Ты не возвращайся, ладно?

Я застыла.

— Что?

Он снова посмотрел в окно.

— Не возвращайся к папе. Если тебе там больно.

Я почувствовала, как глаза сразу наполнились слезами. Предательски быстро. Вот не было, и пожалуйста. Организм, конечно, удивительный. Слезы в критических моментах подает без задержек, как горячую воду в хороших отелях.

— Ладно, — сказала я хрипло. — Не вернусь.

И впервые за всю ночь это прозвучало не как угроза, не как порыв, не как попытка доказать что-то Максиму или свекрови.

Это прозвучало как обещание.

Мамин дом встретил нас светом в кухонном окне. Желтым, теплым, настоящим. Не дизайнерским, не продуманным, не дорогим. Просто свет. На крыльце стояла мама в пуховом платке поверх халата и зимней куртке, накинутой кое-как. Волосы у неё были растрепаны, лицо бледное, но когда она увидела нас, сразу спустилась с крыльца.

— Господи, мои хорошие.

И вот тут я всё-таки сломалась.

Не красиво. Не тихо. Не женственно. Просто всхлипнула, как маленькая, и мама обняла меня вместе с Соней, зайцем, пакетом колготок и всей моей рухнувшей жизнью. Даня стоял рядом, очень серьезный, пока мама не притянула его тоже.

— Всё, — сказала она. — Домой. Быстро. Замерзли все.

Домой.

Я давно не жила здесь постоянно. Приезжала в гости, на выходные, на дачу летом, когда дети копались в грядках и ели клубнику прямо с куста. Но сейчас слово «домой» прозвучало так, будто меня наконец-то пустили обратно в какое-то безопасное место внутри самой себя.

Мы занесли вещи. Мама сразу поставила детям теплое молоко, достала из духовки пирожки. Да, она правда успела. Моя мама могла достать пирожки даже из апокалипсиса. Если однажды конец света наступит, она встретит его с противнем и скажет: «Ну что вы стоите, ешьте, пока горячие».

Соня окончательно проснулась при виде пирожков. Даня съел два молча. Я взяла один просто чтобы мама не смотрела так тревожно, но кусок в горло не шел. Внутри всё дрожало. Когда дети наконец устроились в маленькой комнате, где мы обычно ночевали летом, мама закрыла дверь и вернулась на кухню.

Мы остались вдвоем.

Кухня была маленькая. Стол старый, клеенка новая, на подоконнике герань, у батареи дремал мамин рыжий кот Семен, который посмотрел на меня с осуждением, мол, приперлись среди ночи, приличные люди спят. Я села на табурет и вдруг почувствовала, что ноги больше не держат. Всё. Доехали. Можно развалиться.

Мама поставила передо мной чай.

— Рассказывай.

Я посмотрела на кружку. Горячую. Нормальную. Не ту, которую я держала два часа на своей кухне, ожидая мужа-изменника.

— Он мне изменил, мам.

Она закрыла глаза.

И почему-то именно по её лицу я поняла, что это правда. До этого еще можно было держаться на злости, сарказме, действиях, сборах, такси. А сейчас я сказала вслух, на маминой кухне, и всё стало окончательно настоящим.