Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 99 – Валери Овчинникова

И тут мой телефон вибрирует.

Алиса.

«Мам, мне прислали видео. Там папа рассказывает, что деньги на пекарню дал Андрей. Это уже в городском чате. Ты в порядке?»

Я открываю городской чат.

Видео снято внутри пекарни минуту назад. Кусок фразы Олега: «Деньги на эту пекарню двенадцать лет назад дал он. Не я…»

Подпись:

«Скандал в “Теплом хлебе”: хозяйка скрывала, что бизнес куплен любовником?»

Я поднимаю глаза.

В зале десятки людей.

У каждого — телефон.

А у Вероники на лице снова появляется улыбка.

Видео висит в городском чате уже пять минут, а под ним комментарии растут так быстро, будто люди наконец получили горячие булочки, только с чужой личной жизнью вместо корицы.

«Любовник купил бизнес?»

«А что тогда с мужем?»

«Вот почему Лавров всё время рядом».

«Марина Викторовна хорошая, не верю».

«Да все они там делят деньги».

«А пекарня сегодня работает?»

Последний комментарий мне нравится больше остальных. Практичный человек. Жизнь рушится, но хлеб нужен. С такими людьми можно строить страну.

Я стою посреди зала, телефон в руке, полиция у входа, Вероника с улыбкой, Артем со злостью, Олег с лицом человека, который только что понял, что ударил по мне даже тогда, когда хотел помочь. Андрей рядом. Он видит экран. Видит подпись. Видит мое лицо.

— Марина, — говорит он тихо.

— Сейчас не ты.

Он замолкает.

Правильно.

Потому что если он сейчас начнет объяснять, что не любовник, что заем был Олегу, что я не знала, что это было двенадцать лет назад, что он не имеет доли, — это будет выглядеть именно так, как хочет Вероника: мужчина отмывает женщину. А я уже устала, что вокруг меня мужчины говорят. Сначала Олег говорил за меня в браке. Потом Вероника пыталась подписать меня цифровой подписью. Теперь городской чат решил, что меня купили вместе с печью.

Нет.

Хватит.

Я отдаю телефон Маше.

— Включай прямой эфир.

Она моргает.

— Сейчас?

— Да. Наш официальный аккаунт. Камера на меня и на витрину. Без полиции крупно, без клиентов крупно. Если кто-то попадет — лица не показывай.

Маша бледнеет, но кивает. Профессионал растет на глазах. Еще неделю назад снимала булочки со штатива, сегодня — антикризисные эфиры при попытке рейдерского захвата. Надо будет повысить ей зарплату, если нас не вынесут вместе с кофемашиной.

Петр Аркадьевич резко поворачивается.

— Марина Викторовна, осторожно с формулировками.

— Я знаю.

— Без обвинений сверх доказанного.

— Я знаю.

— Без личных подробностей.

— Петр Аркадьевич, я сорок пять лет живу женщиной. Поверьте, я умею говорить так, чтобы главное услышали, а лишнее не получили.

Он закрывает рот.

Хороший юрист. Умеет признавать, что в вопросах публичного стыда у него нет профильного образования.

Маша поднимает камеру. Лена встает за стойку, будто мы сейчас будем обслуживать не клиентов, а шторм. Рома выглядывает из кухни. Нина Павловна поднимается со стульчика.

— Садитесь, — говорю ей.

— Я фон моральной поддержки.

— Фон сядет, иначе я отвлекусь.

Она садится, но с видом оскорбленного государственного символа.

Маша показывает большой палец.

Эфир пошел.

Я смотрю в камеру.

На секунду в голове пусто.

Потом я вижу за экраном не город, не чат, не сплетни. Вижу свою пекарню. Витрину, где сегодня лежат булочки. Полки с хлебом. Стол у окна. Рому у кухни. Лену за стойкой. Алису, которая сейчас где-то в поезде или уже на перроне, смотрит это видео и ждет, выдержит ли мать. Андрея рядом. Олега, разбитого собственной фразой. Веронику, которая хотела сделать из моей жизни грязную подпись.