Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 51 – Валери Овчинникова

— Хорошо, — говорю. — Но мы будем разбирать документы с юристом. Без самодеятельности, без сообщений папе, без публикаций.

— Я не дура.

— Я не это сказала.

— Но подумала.

— Я мать. Это не мысль, это должностная обязанность.

Алиса отворачивается, но уголок губ дергается. Хорошо. Еще дышим.

В пекарню приезжаем в восемь двадцать.

Зал закрыт, свет оставлен только над стойкой и в кабинете. Лена ушла, но оставила на столе термос с кофе и записку: «Если будете воевать ночью, хотя бы пейте горячее. Булочки спрятала в холодильнике, Нина Павловна пыталась купить последние через меня лично. Не поддалась».

Я читаю записку и впервые за вечер чувствую, что меня держит не только злость. Люди тоже держат. Обычные, не идеальные, с термосом и спрятанными булочками.

— Это у вас всегда так? — тихо спрашивает Ксения, оглядывая пекарню.

— Как?

— Тепло.

Я смотрю на зал. Деревянные столики, витрина, полки с хлебом, свет над стойкой, наши маленькие таблички, детский рисунок Алисы в рамке у кассы, который я так и не сняла за двенадцать лет. Ксения права. Тепло. И именно это они хотели забрать, заменив на «современный формат».

— Да, — говорю. — Поэтому и дерутся.

Андрей закрывает дверь на ключ.

— В кабинет?

— Нет, — отвечаю. — В зал. В кабинете пустой сейф. За дальний стол.

Мы раскладываем документы на большом столе у окна. Андрей достает ноутбук, я — зарядку, Алиса — свой планшет. Ксения передает папку. Руки у нее дрожат. Я наливаю ей кофе из термоса.

— Пейте.

— Спасибо.

— И сразу договоримся. Вы не обязаны сейчас рассказывать больше, чем можете. Если станет тяжело — остановимся. Но всё, что вы скажете и покажете, пойдет юристу.

Она кивает.

— Я понимаю.

— Почему вы ушли от Вероники? — спрашивает Андрей.

Ксения смотрит на стакан.

— Потому что она подставила меня в прошлый раз. Я работала у нее помощницей, когда она запускала проект с кафе «Мята». Там был владелец, Игорь Павлович. Женатый. Вероника сначала помогала с маркетингом, потом стала ближе, потом появилась новая компания. Старую точку завалили жалобами, персонал переманили, часть рецептов забрали. Я тогда думала, что это бизнес-конфликт. Потом увидела переписки. Она смеялась, что жена Игоря Павловича слишком гордая, чтобы полезть в документы. Потом всё повесили на меня: утечку базы клиентов, фальшивые скидки, жалобы. Я ушла без рекомендаций.

— Почему не обратились тогда в полицию? — спрашиваю я.

Она криво улыбается.

— Мне было двадцать четыре. Не было денег на юриста. И была мама после операции. Вероника сказала, что если я дернусь, она сделает так, что меня никуда не возьмут. Я поверила.

Я молчу.

Потому что понимаю. Не ситуацию, а механизм. Когда человек имеет деньги, связи и наглость, а ты стоишь с больной матерью, съемной квартирой и пустым счетом, фраза «я тебе жизнь испорчу» звучит убедительно. Особенно в двадцать четыре. В двадцать четыре ты еще веришь, что справедливость существует сама по себе. В сорок пять уже знаешь: ее надо тащить за шкирку, с юристом и копиями документов.

— А сейчас почему пришли? — спрашивает Алиса.

Ксения смотрит на нее.

— Потому что увидела ваш пост. «Мамин ход». И поняла, что если промолчу снова, Вероника сделает с вашей мамой то же самое. Только крупнее.

Алиса опускает глаза.

— Спасибо.