Книга Развод в 40. Я больше не твоя, страница 25 – Валери Овчинникова

Пишу:

«Я не хочу никого посадить. Я хочу вернуть деньги, документы и остановить незаконные действия. Папа перевел крупную сумму на фирму Вероники без моего согласия. Сегодня поговорю с юристом и бухгалтером. Тебе не нужно выбирать сторону. Но я не буду молчать».

Отправляю.

Алиса звонит сразу.

— Мам.

Голос хриплый. Не спала. Моя девочка, которая в три года требовала читать одну и ту же книжку про медвежонка, теперь в другом городе ночью разбирается, кто из родителей врет про деньги. Отличное достижение семейной педагогики.

— Я здесь.

— Он правда перевел ей деньги?

— Да.

— Сколько?

— Три миллиона двести.

Молчание.

— Папа совсем?..

— Алиса.

— Я не буду материться. Я просто уточняю состояние его мозга.

— Состояние спорное. Юрист разберется.

Она тяжело дышит в трубку.

— Он написал, что ты с Лавровым все это заранее подстроила.

Вот это уже даже не смешно.

— Конечно. Мы с Андреем двадцать пять лет готовили спецоперацию: дождаться, пока папа изменит с Вероникой, выведет деньги и украдет блокнот, чтобы эффектно зайти в мою пекарню с багетом.

— Мам.

— Что? Версия у папы такая, что без хлеба не сходится.

Алиса внезапно фыркает. Коротко, устало. И мне становится легче. Если дочь еще может фыркнуть, не все потеряно.

— А Лавров правда там был?

— Да.

— Тот самый? С универа?

— Да.

— Который тебе когда-то помогал с дипломом, а папа злился?

Я замираю.

— Ты это помнишь?

— Мам, ты сама рассказывала. И бабушка говорила, что «надо было за спокойного выходить, а не за красивого с амбициями».

Моя мама. Царствие ей небесное, но язык у нее был как нож для хлеба: вроде бытовой предмет, а режет отлично. Она правда не любила Олега первые три года. Потом смирилась, потому что я была беременна Алисой и счастливая, а с беременными счастливыми женщинами спорить бесполезно. Они все равно верят, что любовь победит. Иногда побеждает. Иногда любовь через двадцать два года выводит три миллиона на Веронику.

— Лавров помогает с юристом и управляющей компанией, — говорю осторожно.

— Понятно.

Вот это «понятно» мне не нравится. В нем уже есть девятнадцатилетняя дочь, которая быстро складывает детали.

— Алиса.

— Я ничего не говорю.

— Ты сейчас громко ничего не говоришь.

— Мам, я взрослая. Я понимаю, что после развода у людей бывает личная жизнь.

— У меня пока не после развода. У меня первые сутки юридического пожара.

— А у него?

— У него багет.

Дочь молчит секунду, потом снова фыркает.

— Ладно. Я не буду лезть. Но если папа будет мне писать гадости про тебя и Лаврова, я отвечу.

— Вежливо.

— Как получится.

— Алиса.

— Мам, я твоя дочь. У меня характер по наследству. Спасибо за генетику.

На этом спорить трудно. Характер у нее мой. Острый, иногда неудобный, но уже спасал ее от плохих подруг, ленивых парней и преподавательницы, которая пыталась повесить на нее чужой проект. Пусть спасает дальше. Только не ценой ее нервов.

— Я люблю тебя, — говорю.

— Я тебя тоже. И мам?

— Да?

— Пекарню не отдавай.

Вот тут в горле встает ком.

— Не отдам.

После разговора я иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Кожа уставшая, глаза красные, носогубка стала глубже, чем была вчера. Ничего. Мне сорок пять. Я не обязана выглядеть свежей розой после ночи с полицией, финансовым выводом и угрозами. Более того, если бы выглядела, это было бы подозрительно.