Книга С праздником! 8 Марта. Рассказы о любви, страница 102 – Елена Арсеньева, Дарья Донцова, Юлия Набокова, и др.

Увлекшись рассказом, я не заметил, как Алевтина Игнатьевна легла на бок, подперев правой рукой свою кудрявую голову, а левую, проведя ею по моей груди, сунула под одеяло. Некоторое время она проделывала там кое-что, а теперь вдруг откинула одеяло в сторону, грациозно, щекоча и дразня меня своими кудряшками, скользнула вниз, к моему животу, и там уже всерьез принялась за дело.

Поначалу я мог только слабо стонать, но вот моё терпение лопнуло: осторожно высвободившись, я сел на постели, схватил поднявшуюся было на колени Алевтину Игнатьевну и рывком опрокинул навзничь, после чего мы на какое-то время сделались единым целым.

Вы меня простите, но я вот терпеть не могу все эти разговорчики насчёт «двух половинок» – они всегда задевали моё чувство собственного достоинства. «Я целое, а не часть!» – кричал я своим женщинам (разумеется, мысленно). И вот ведь какая штука: ни с кем никогда не соединялся так абсолютно и так естественно, как с Алевтиной Игнатьевной. Другие бывало будоражили мой ум, на время – о, весьма недолгое! – распаляли чувства, но ни с одной, как бы ни вжимался в неё, не был я не то что слит во-едино, но даже по-настоящему близок.

Об этом, если вообще о чём-то конкретном думал я в то время, как мы с Алевтиной Игнатьевной двигались во всё возрастающем темпе. А потом солн-це на миг проникло в комнату через задёрнутые шторы и ослепительно взорвалось…

— Так на чём бишь мы остановились?

Это я сказал минут через пятнадцать, после того как понемногу пришёл в себя. Ответа не было – Алевтина Игнатьевна лежала с закрытыми глазами, и лишь по игравшей на губах легчайшей улыбке можно было догадаться, что она не спит. Сейчас она совершенно не нуждалась в моей болтовне, но теперь в ней нуждался я сам. Мне требовалось выговориться.

— Ах да! Подагра. Выходит, Нестор Николаевич тонко пошутил, да так, что никто ничего не понял. Вернее сказать, никто не понял тогда. Но прошло лет двадцать пять, и однажды мама, вспоминая известные мне обстоятельства моего рождения и младенчества, повторила слова, когда-то сказанные этим странным человеком, давно к тому времени умершим. «Подагры нет!» И вдруг я понял!

Последнее слово я произнёс нарочито громко, значительно и – замолк. Алевтина Игнатьевна открыла глаза, взгляд её постепенно стал осмысленным и наконец сфокусировался на мне.

— О да, я всё прекрасно понял. Я оценил его шутку.

— И в чём же она заключается?

— Дело в том, свет очей моих, неудобозримая глубина души моей, любезнейшая кошечка Алевтина Игнатьевна… Дело, видите ли, в том, что… Вы знаете, кстати, что такое подагра?

— Ну, это какой-то артрит или артроз, какое-то отложение чего-то там, в общем, – неуверенно ответила кошечка.

— Да нет. То есть да. То есть я, признаться, в этом не разбираюсь. Можно глянуть в Википедии. Но тут дело в другом. Вы знаете, что это такое?

— Ах, Максим Игоревич, ну почему вы так иногда любите тянуть до последнего! Говорите же скорее!

— Терпение, Алевтина Игнатьевна, терпение. – Подойдя к кульминации рассказа, я чувствовал себя карточным игроком, собирающимся выложить на стол козырного туза. – Известно, что подагрой страдали Цезарь и Наполеон. Кто-то ещё из великих. Понимаете?

— Да что же?

— А то, что подагру когда-то так и называли: болезнь гениев. То есть, не обнаружив подагры, которой, полагаю, он всё равно не сумел бы определить у меня, Нестор Николаевич, этот знаток английского юмора, в присутствии моих родителей во всеуслышание объявил, что я – не гений!